Диагноз: предательство - Слава Зорина

— Мне подходит!

Глава 13

После дня рождения Маши что-то изменилось между нами. Не резко, не по-киношному ванильно, нет. Мы и правда начали видеться чаще, и эти встречи перестали требовать повода или объяснений.

Первый раз он позвонил в среду вечером, когда я уже собиралась ложиться спать после изматывающей смены. Голос в трубке был таким же усталым, как и у меня, но в нем все равно чувствовалось тепло: «Маша не даёт покоя, требует чтобы я позвал тётю Лену и Тора на прогулку в парк. В субботу свободна?»

Я была свободна, и в следующую субботу тоже, и даже через неделю после этого.

Мы гуляли в Сокольниках — я, Никита, Маша и Тор. Девочка бегала впереди с псом, визжала от восторга когда он ловил палку, а мы с Никитой шли следом, разговаривая обо всём и ни о чём одновременно. О работе, погоде, о том как быстро растут дети и как медленно тянутся ночные смены. Иногда наши руки случайно соприкасались, и я каждый раз вздрагивала от этого прикосновения, как подросток на первом свидании.

Потом были кафе. Маша обожала горячий шоколад с маршмеллоу и пирожные с кремом, которые размазывала по всему лицу, а Никита терпеливо вытирал её салфетками, приговаривая: «Солнышко, ну как так можно, ты же ешь ртом, а не носом». Я смотрела на них и чувствовала как что-то тёплое и острое одновременно разворачивается в груди.

Мы ходили в кино на детские мультики, которые Маша выбирала сама. Я сидела между ними в тёмном зале, делила с девочкой попкорн и краем глаза наблюдала за Никитой, он очень часто смотрел не на экран, а на дочку, и улыбался её смеху. В какой-то момент поймал мой взгляд и подмигнул, и я почувствовала как краснею в темноте.

И, конечно же, мы разговаривали. О пациентах и животных, о книгах и фильмах, о том каким должен быть идеальный отпуск и почему зима лучше лета. Никита оказался на удивление начитанным — он любил детективы и фантастику, мог часами рассуждать о философии Стругацких или обсуждать последний роман Пелевина. Я открывала для себя этого человека с каждой встречей, как археолог, осторожно счищающий пыль с древнего артефакта, боясь повредить что-то важное.

Однажды, когда Маша осталась с бабушкой на выходные, мы встретились вдвоём. Сидели в маленьком кафе на Чистых прудах, пили давно остывший кофе, потому что слишком увлеклись разговором.

— Знаешь, я долго злился на Карину, — сказал он вдруг, и я поняла что мы наконец подобрались к той теме, которую он обходил все предыдущие недели. — Когда она ушла, Маха только научилась ходить и говорить «мама». И вот в один день эта «мама» собирает чемодан и уезжает искать себя.

Он говорил ровно, без особых эмоций, но я видела как напряглись его руки, сжимающие чашку.

— Сказала, что не хочет быть матерью и это не её путь. Что она задыхается в этой жизни — работа, дом, ребёнок, снова работа, а она хочет свободы и заниматься йогой, медитировать, познавать себя. — Он усмехнулся горько. — Сейчас там преподаёт, присылает Маше открытки раз в полгода. Красивые такие, глянцевые, с пальмами и океаном. И всё… Никаких звонков и попыток увидеться. Просто красивые фантики.

— А Маша знает? — спросила я тихо.

— Что мама уехала? Да. Я не стал врать, сказал правду — мама живёт далеко и не может приехать. Пока она маленькая, этого достаточно. Но я боюсь того дня, когда она подрастёт и спросит: «Папа, а почему мама меня не любит? Что я сделала не так?»

Я повинуясь порыву, потянулась через стол, накрыла его руку своей.

— Ты ответишь ей правду, что люди бывают разные и её мама не смогла быть матерью, не смогла справиться с этой ролью. Но это не значит, что с Машей что-то не так. Это значит только то, что Карина сделала выбор, лучший только для неё самой. Жестокий выбор, больно ранящий, но это её выбор, а не вина Маши.

— Спасибо за важные слова и прости, что заговорил о грустном, когда мы, по идее, должны болтать и вести ничего не значащие смол толк, — сказал он наконец.

— Нууу, жизнь она такая, даже не черно-белая, а серая. И я понимаю, каково это — чувствовать себя «не такой». Муж годами говорил мне, что я бракованная и не могу выполнить главную женскую функцию, что со мной что-то не так. Надо сказать, очень убедительно он утверждал… Я ломала себя, пыталась исправить то, что, возможно, вообще не требовало исправления. Потом поняла: проблема была не во мне и не в моей неспособности родить. Проблема в нём именно для меня.

— Он идиот, — отрезал Никита, и в голосе прозвучала такая убеждённость, что я невольно улыбнулась.

— Клинический, — усмехнулась я. — Это медицинский термин.

Он рассмеялся, и напряжение, которое висело в воздухе, рассеялось. Мы заказали ещё кофе и н этот раз продолжили болтать о всякой ерунде.

Потом Никита рассказал какую-то очередную грустно — смешную историю про спасение котика, и я смеялась так, что слёзы текли по щекам. Он смотрел на меня, улыбаясь, и вдруг наклонился через стол и поцеловал.

Коротко и легко. Почти невесомо — просто его губы коснулись моих на секунду, может две, а потом он отстранился, глядя на меня с лёгкой тревогой, будто боялся, что я дам ему за это леща.

А я просто сидела, не дыша, чувствуя как бешено колотится сердце и как немеют губы там, где он их коснулся. От этого поцелуя перехватило дыхание сильнее, чем от любых страстных поцелуев Владлена за все пять лет нашего брака.

— Извини, — пробормотал Никита. — Я не хотел… то есть хотел, но не планировал так… чёрт, я всё порчу.

— Ты ничего не портишь, совсем ничего, правда.

Мы допили кофе в странном молчании, воздух между нами как будто наэлектризовался, казалось каждый взгляд, каждое случайное прикосновение рук отзывалось волнами тепла где-то в районе солнечного сплетения. Официантка принесла счёт, Никита расплатился, мы вышли на улицу, где уже стемнело и падал лёгкий снег.

— Я подвезу, — не вопрос, а утверждение. И мне это безумно в нем нравилось.

— Да, спасибо.

Мы ехали молча, и только когда он припарковался у моего подъезда и заглушил мотор, повернулся ко мне:

— Лена, мне нужно кое в чём признаться.

Я ждала, чувствуя как сжимается желудок от волнения.

— Я боюсь, — сказал он просто. — После Карины боюсь