Дом призрения для бедных сирот - Лилия Орланд

— Шкаф когда в последний раз передвигали?

Поляна снова пожала плечами, но затем всё же выдала немного информации.

— Я сюды редко заглядывала прежде.

— А полы директор сам мыл?

— Не, не сам, поломойка сосновская приходила дважды в неделю. Она везде и мыла. Да и ни к чему мне к мужчине-то хаживать. Вот до него директриса моих годков была. Та приглашала иногда наливочки отведать да посекретничать о бабьем.

— Шкаф она двигала? Ну или просила кого-нибудь?

Поляна набрала воздуха и уставилась в пространство перед собой. Видимо, это помогало ей вспоминать. А затем выдохнула:

— Не припомню, чтоб кто его сдвигал. Вроде так и стоит с тех пор, как сирот сюда определили.

— А давно это было?

— Да уж годков пятьдесят, коли не больше.

Я задумалась, глядя на портрет. Получается, он мог завалиться за шкаф более полувека назад? Почему тогда на нём изображена я?

Устав любоваться своим отражением, которого и в зеркалах было хоть отбавляй, я поставила свечу в канделябр. Помещение уже прогрелось, поэтому дверцу печи можно закрывать.

— Госпожа директриса, я чего хотела-то спросить, вам ужин сюда нести, али с детками на кухне сядете?

— Они когда ужинают?

— Да уж собралися, а я вам свечечку-то понесла. Димарчик наш принёс целую связку. Теперича не в потьмах блукать будем.

Я задумалась на минуту. Моя догадка оказалась верна, Димар кого-то обокрал. Причём здесь его за это восхваляли, потому что кроме как на воровство рассчитывать детям было не на что.

— Я буду ужинать на кухне, — приняв решение, больше не сомневалась, уже знала, что именно так и поступлю: — Приду через час. А вы передайте детям, чтобы утром все собрались в холле. Хочу познакомиться.

— Как скажете, госпожа директриса, — Поляна ушла.

Я положила портрет на стол и заметила принесённую поварихой одежду. Два шерстяных платья. В одном стояли заплаты на локтях и подоле. Второе было относительно целым, хотя и ношенным. Ещё две пары шерстяных чулок с заштопанными пятками и шубка со слежавшимся, пожелтевшим от времени мехом.

Вся одежда немного пахла травами и сильно лежалым бельём. Но я была не в том положении, чтобы привередничать.

Дорожное платье стянула с огромным удовольствием. Сменила на латанное, оно выглядело более удобным. Так и оказалось. Заодно сменила чулки, поверх надела шерстяные носки и сунула ноги в чуни. Сапожки поставила ближе к печи, чтобы просохли.

Шубу и второе платье надела на вешалки и разместила поближе к печи. Надеюсь, когда одежда просохнет, и запах уйдёт. Стирать в таких условиях не так-то просто.

В тёплой удобной одежде, в протопленной комнате я наконец почувствовала себя полноценным человеком.

Теперь можно и поужинать.

Я накинула свою старенькую шаль и открыла дверь, петли которой после смазки даже не скрипнули. Детские шаги и голоса слышались на лестнице. Дождавшись, когда они переместятся на второй этаж, я вышла в коридор. Помня о наставлении Поляны, закрыла дверь на ключ. Замок тоже работал без нареканий.

Это тоже улучшило настроение. Размышляя, что чёрная полоса не может длиться вечно, я отправилась в сторону кухни.

22

Поляна убирала со стола. Никто из детей после ужина не остался, чтобы ей помочь.

Я скинула шаль, ненужную в теплой кухне, и начала составлять тарелки друг на друга. Ни в одной не было остатков еды. Казалось, что миски вылизаны, такими чистыми они были. Два общих блюда посреди стола тоже оказались абсолютно пусты. Похоже, Димар принёс не так и много продуктов, как расхваливала повариха.

— Ну что ж вы, госпожа директриса, опять ручки-то пачкаете? Я сама управлюсь, не стоит, — не слишком уверенно высказалась Поляна и начала мыть посуду в небольшом медном тазу, наполненном мыльной водой.

Рядом стоял таз побольше с водой прозрачной. Сходу угадав его предназначение, я встала слева от Поляны и принялась споласкивать тарелки.

Повариха косилась на меня, ворча вполголоса, но было заметно, что ей приятна моя помощь.

А я размышляла о воспитанниках.

— Поляна, скажите, чем занимаются дети?

Кружка выпала из рук поварихи, взметнув фонтан мыльной воды. Часть пены попала на моё платье, и я осторожно стёрла её тыльной стороной ладони.

— Занимаются? — удивлённо переспросила Поляна.

— Да, что они делают в течение дня?

— Ну… это… — она задумалась, а затем начала перечислять. — Гулять ходют, коли погода хорошая, значит. Эм… играют. Ну ещё трапезничают…

— А обязанности у них какие?

— Какие такие обязанности? — снова не поняла повариха.

— Ну например, — теперь уже задумалась я. — Пол в приюте кто моет?

— Так я и мою.

— И посуду, вижу, тоже только вы моете?

— Мою, — Поляна пожала плечами и продолжила тереть кружку ветошью.

— А почему дети не моют?

Кружка снова скрылась под шапкой пены, обдав нас с поварихой брызгами.

— Да куды им мыть! — удивилась она. — Побьют же всё!

— А дровами, значит, занимается только ваш муж? И никто ему не помогают?

— Как никто⁈ Димарчик может. И пилить, и колоть. И воды наносит мне. — Вспомнив о своём любимце, повариха воспрянула духом и продолжила: — Невея ещё помогает, девка уже взрослая. Она и за малышнёй присматривает, и прибраться у них в комнатах может, когда надо.

— А остальные, значит, только играют, гуляют и кушают?

— Так а что им ещё делать-то? Они же дети! — воскликнула повариха. Я сделала шаг в сторону, уворачиваясь от брызг, однако на этот раз Поляна ничего ронять не стала. — А коли поломают чего, али сами поранятся? Мы за них ответ несём.

— Понятно, — резюмировала я, чтобы Поляна не сочла моё молчание осуждением.

Однако сложившаяся ситуация мне не нравилась. Получается, из всех воспитанников дома призрения чем-то полезным занимаются только двое старших. У остальных нет никаких обязанностей.

Пока не сбежали учителя, дети учились. Воспитатели контролировали их поведение и организовывали досуг. А затем деньги кончились, и ребята оказались предоставлены сами себе.

Удивительно, что в приюте так тихо. Я решила, что это связано с моим появлением, и Поляна подтвердила догадку.

— Дык кто ж вас знает, какая вы окажитеся! Вдруг строгая больно, да розги опять учините…

— Детей били? — не выдержав, перебила я.

— Ну как били, воспитывали, — если повариха и смутилась, то