Дом призрения для бедных сирот - Лилия Орланд

Пару секунд ничего не происходило. Затем вверху печи раздался лёгкий хлопок, и загудело пламя.

— Вот и славно, — выдохнул Вителей, подтверждая, что сомневался в столь простом решении. И высказал вслух: — Я уж думал, на крышу лезть придётся, трубу прочищать.

Дальше пошло ещё легче. Старик принёс дров, снова зажёг огонь в печи, и часть поленцев выставил рядком на небольшой приступочек.

— Вы, госпожа директриса… — он запнулся и посмотрел на меня, дождался моего утвердительного кивка и продолжил: — Вы в топку-то заглядывайте, как прогорят полешки-то, вы ещё подложите. Да отсюда берите, тут они посуше будут. И дверку-то пока не затворяйте, пусть комната протопится. А коли что не так, меня кликните.

— Спасибо, Вителей. Думаю, я справлюсь. Но если что, обязательно кликну вас.

Оставшись одна, я подошла к печи, протянула руки к яркому пламени. Словно проголодавшись за месяцы простоя, огонь жадно лизал дрова, делясь теплом. Через несколько минут я начала согреваться и решила, что готова уже познакомиться со своей спальней.

Дверь открывалась тяжело. Отсырела и разбухла в ни разу не топленной за зиму комнате. Наверное, будет смешно, если я сейчас снова попрошу Димара открыть мне дверь.

Или нет.

Подумав, я поняла, что не знаю, как смотреть в глаза мальчишке. И не буду знать, пока не разберусь в том, что происходит. Он украл, совершил преступление. И я, как директор приюта, где он воспитывается, несу за это ответственность.

По всем законам я должна наказать Димара. По всем, кроме закона выживания. Он единственный, кто до сих пор заботился о детях. И делал, что умел, чтобы они пережили эту суровую зиму.

Ладно, подумаю об этом завтра. Сегодня мне нужно позаботиться о себе.

Я резко дёрнула дверь, и она поддалась. На меня дохнуло сыростью с толикой затхлости. Ничего, это поправимо. Пару дней хорошенько протопить комнаты и пару раз проветрить.

Я вошла внутрь и остановилась сразу за порогом. Меня окутали серые сумерки. После хорошо освещаемого зимним солнцем кабинета выглядело жутковато. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. А когда начала различать силуэты предметов, заметила, что от внешней стены исходят слабые лучи.

Ну конечно! Как я сразу не догадалась? Окна закрыты плотными портьерами, поэтому так темно.

На самом деле я не должна была удивляться. У меня в спальне, о которой я только что вспомнила, тоже всегда царил полумрак. Окно выходило на южную сторону, и мне пришлось купить специальные шторы, не пропускающие солнечный свет. У них ещё есть специальное название.

Слово вертелось на языке, но отказывалось вспоминаться.

Я прошла к окну и раздвинула шторы. Солнечный свет ворвался в комнату, позволяя осмотреться.

Спальня у предыдущего директора была скромно, если не сказать скудно обставлена. Узкая кровать у стены, примыкавшей к печной. За ней — узкий комод. Небольшой стол у окна. И только шкаф мог порадовать масштабами. Эта громадина занимала всю стену справа от двери и почти всё пространство от пола до потолка.

Даже не представляю, как подобную махину затащили внутрь. И не удивлюсь, если этот шкаф остался здесь со времён усадьбы, потому что хозяева не сумели вынести его на улицу.

Я открыла дверцы. На перекладине сиротливо висели пустые вешалки. В углу верхней полки лежала забытая куча тряпья. С усилием выдвинув громоздкие нижние ящики, я убедилась, что в остальном шкаф был совершенно пуст.

Вздумай я прятаться, лучшего места и не найти. Решив сразу и проверить, забралась внутрь. Выпрямиться в полный рост не получилось, мешала полка. Однако я могла стоять, чуть склонившись, почти не испытывая неудобства. Осталось только платьями заполнить, чтобы было, за чем скрываться.

Оставив дверь спальни открытой, чтобы скорее пришло тепло, я вернулась к печи. Подкинула пару поленец и ещё немного погрелась у огня.

Мой взгляд притягивал стол, заваленный бумагами, а ещё полки стеллажей и книжного шкафа. Однако прежде чем приступить к разбору документов, здесь нужно прибраться. Протереть пыль, вымыть пол.

Ещё хорошо бы раздобыть мягкие домашние тапочки, а лучше — валенки. Ноги устали от узких сапожек и требовали отдыха. В саквояже я не нашла сменной обуви, видимо, не подумала об этом, когда собиралась.

Мои размышления прервал очередной стук в дверь.

— Осваиваетесь? — с улыбкой поинтересовалась Поляна, заходя внутрь. — А я вот вам принесла.

На правом плече кухарка несла ворох одежды, который скинула на ближайший стул. А в руках у неё были наполненное водой ведро и деревянная швабра.

— Я вам одёжу кое-какую пособирала, вы уж не побрезгуйте. Она хучь и в сундуке лежала, но стиранная и травками переложенная честь по чести, — Поляна посмотрела на стул, а затем улыбнулась: — Я-то по молодости худенькая была, прям как вы. Думала, дочерям раздам, как подрастут. Кой-чего девчушкам нашим перешила, а это вот осталось.

— Спасибо, — на глаза наворачивались слёзы от нежданной, но явившейся так вовремя доброты. — Поляна, а нет у вас каких-нибудь старых валенок или тапок?

Мы с поварихой одновременно посмотрели на мои сапожки.

— Есть, как не быть. Чуни мои старые, тоже по девичеству носила. Они на пятке-то протёрлися, но я заплаты крепкие, хорошие поставила, вы не пужайтесь. я принесу, токмо приберусь у вас маленько, уж больно всё запущено.

20

Она поставила швабру, прислонив рукояткой к стене. Выполоскала в ведре тряпку, отжала и, намотав на швабру, двинулась мимо меня.

— Поляна, отдайте, — остановила я её.

— Что? — повариха смотрела, не понимая, чего я хочу.

— Отдайте, я сам пол вымою. А вы принесите мне валенки, или как вы их там назвали?

— Чуни, — растерянно ответила Поляна.

— Да, принесите, пожалуйста, чуни, у меня ноги подмерзают, — я осторожно забрала швабру из её руки и направилась в спальню.

Начала с дальнего угла, затем двинулась к кровати. Первый же короткий замах вынес клубы пыли и паутину. Фу, какая гадость, терпеть не могу пауков. Я поморщилась и начала плавными движениями вымывать скопившиеся залежи, стараясь, чтобы не попадало на сапожки. Затем аккуратно собрала тряпкой и вытряхнула её у печи. Позже сожгу.

Вода помутнела после первого же полоскания. После второго стала серой, а после третьего — я вынесла ведро на улицу и выплеснула грязную воду в сугроб, а затем тщательно протёрла снегом.

Плечи окутало холодом. Руки покраснели, однако