Чары в стекле - Мэри Робинетт Коваль

Сердце Джейн заныло, но она не стала отступать:

– Не образчик и уж точно не образец для подражания. Ты… в смысле, когда у нас все-таки появятся дети…

– …я бы хотел равняться на твоего отца. – Винсент отдернул штору, чтобы впустить в комнату побольше света, но остался стоять спиной к жене. – Интересно… Бруно отправил студентов попрактиковаться в коллективном создании чар во дворе… или нет, кажется, я ошибся. Они практикуются перекидывать нити друг другу на высокой скорости. Получается отчасти игра, отчасти обучение.

Джейн позволила ему сменить тему, проглотив очередной вопрос, рвущийся с языка. В конце концов, у них впереди достаточно времени, чтобы прийти к согласию в спорных вопросах, тем более что ей отчаянно не хотелось заставлять его обсуждать темы, которые ему явно были неприятны. В то же время Джейн больше всего хотелось разузнать о его жизни все – в том числе и о детстве. И, встав с кресла, она подошла ближе, радуясь, что пол в комнате застелен толстыми коврами, так что разутые ноги не мерзнут.

Обхватив Винсента сзади за талию, Джейн прижалась к нему, как будто прося прощения за то, что заставила делиться болезненными воспоминаниями. Он накрыл ее руки своими, обрисовывая линии пальцев. Джейн повернула голову и прижалась к его спине щекой, слушая, как он дышит. И она бы не стала возражать, если бы сейчас весь остальной мир застыл или вовсе растворился.

Его грудь шевельнулась от тяжкого вздоха.

– Ты поняла, отчего Бруно так рассердился?

– Сказать по правде – нет. Играть в поверженное чудовище – не такой уж большой грех.

– В здешних краях по-прежнему хватает бонапартистов, те желают возвести на трон сына Наполеона. А Бруно – его родич по женской линии, и он всегда ненавидел маленького императора.

В этот момент дверь в комнату открылась, пропуская хорошенькую горничную.

– Excusez-moi, – поклонилась та, – Mme Chastain m’a envoyée pour vous aider[41].

Выпустив Винсента из объятий, Джейн позволила ему самому поприветствовать девушку, и очень быстро выяснилось, что та пришла, чтобы помочь им распаковать багаж. Несмотря на то, что Винсент куда более бегло изъяснялся по-французски, здесь от него было больше помех, чем помощи, и он болтался в сторонке до тех пор, пока Джейн не отправила его вниз, понаблюдать за студентами, упражняющимися во дворе. Несмотря на то, что Джейн и самой было чудовищно любопытно поглядеть на них, она и в самом деле очень устала с дороги, и такое простое занятие, как распаковка вещей, помогало успокоиться и выдохнуть.

Решив попрактиковать лишний раз свой колченогий французский, Джейн поинтересовалась у девушки:

– Comment vous appelez-vous?[42]

– Anne-Marie, madame. – Горничная встряхнула сизо-серое платье Джейн и повесила на вешалку в шкаф.

Сама Джейн разложила дорожное бюро Винсента на столе возле окна, тщательно проверив, не открылась ли по дороге чернильница. И, чувствуя себя школьницей на уроке, задала еще один вопрос:

– De quelle region êtes-vous?[43]

– Paris, madame, – девушка аккуратно сложила все рубашки Винсента и отправила их в комод.

– Avez-vous… – Джейн замолкла, пытаясь понять, как правильнее спросить: «Давно ли вы живете здесь?» или «Сколько времени вы здесь живете?». Как раз в этот момент она раскладывала свой набор акварели на столе рядом с бюро Винсента, а Анн-Мари вытащила из дорожного сундука его синий сюртук и картонную коробку с накрахмаленными воротничками. Крышка отлетела, и хрустящие белые воротники разлетелись по полу, как бумажные змеи.

– Ох, простите, пожалуйста!

Джейн присела, чтобы помочь ей собрать их, и начала было: «Все в порядке, не вол…» – но тут же осеклась и едва не выронила воротничок, сообразив, что девушка только что извинилась по-английски.

– Анн-Мари, вы говорите по-английски?

Та порозовела и кивнула.

– Мне показалось, что вы хотите попрактиковать французский язык, – сказала она на таком хорошем английском, будто говорила на нем с самого детства: французский акцент в ее речи был едва слышен.

– Но вы же сказали мне, что вы из Парижа!

– Верно. – Анн-Мари собрала воротнички и забрала последний у Джейн из рук. – Но моя мать – уроженка Лондона. Она приехала сюда в тысяча семьсот восемьдесят восьмом, в качестве горничной, и влюбилась во французского студента. И когда семья, в которой она работала, уехала с континента из-за начавшейся революции, мама осталась.

Остаться в другой стране ради любви – такое Джейн могла понять. А вот представить, чтобы кто-то согласился жить здесь в эпоху Террора, имея возможность уехать, было куда сложнее.

– Но ведь, наверное, вам жилось ужасно!

– Так как я родилась в это время, то по малолетству не понимала, что творящийся вокруг бардак не является нормой жизни. – Анн-Мари пристроила коробку на полку шкафа. – Мама проследила, чтобы я выучила и французский, и английский, так как полагала, что это повысит мои шансы найти работу, – и вот я здесь. – Она закрыла дверцу и обвела шкаф рукой.

– И вы не представляете, какое это облегчение! Я изучала французский в детстве, но с тех пор не имела возможности попрактиковаться в разговорах. И обнаружила, что читать я еще могу, а вот на слух понимаю с большим трудом.

– Некоторые затруднения у вас могут возникать из-за местного диалекта. Вы-то наверняка изучали парижский французский, а здесь к нему примешивается фламандский. – Анн-Мари одернула передник и оглядела комнату. Сундуки опустели, а их содержимое теперь было аккуратно разложено по витринам и шкафам. – Думаю, теперь все в порядке. Я пришлю кого-нибудь в ближайшее время, чтобы сундуки забрали. В какое время мне зайти, чтобы помочь вам переодеться к обеду?

– Мне не нужно много времени на то, чтобы одеться. Пожалуй, в шесть?

Анн-Мари замялась, покусывая губу, а затем неуверенно созналась:

– Видите ли… мадам Шастен обычно накрывает стол к обеду в два[44].

– Ох. – Время подачи обеда в Англии варьировалось, в провинции и крупных городах стол накрывали по-разному, так что не стоило удивляться, что на другой стороне Ла-Манша разница еще больше. Тем не менее Джейн всегда казалось, что манера переносить обед на более позднее время пришла как раз с континента. – Спасибо, что сообщили. В таком случае я буду ждать вас в половину второго.

Анн-Мари сделала книксен и испросила дозволения уйти, и Джейн отпустила ее, пусть и несколько неохотно – не потому, что собиралась мешать девушке исполнять остальные обязанности, но потому, что возможность поговорить на родном языке приносила немалое облегчение.

У самых дверей Анн-Мари остановилась:

– Прошу простить, если мое