Корона Олимпа - Кейт Ашер

️

На одной из высоких ветвей сидел сын Деметры, Талло. Почему-то казалось правильным, что именно он первым нашел дерево матери.

Мы замерли на краю поляны и наблюдали, как Талло тянется загорелыми пальцами к плоду-сердцу. Резким рывком он сорвал его с костяной ветки и издал победный клич, хотя тут же опасно покачнулся. Не замечая нас, он осторожно отполз назад к стволу и устроился поудобнее, свесив ноги по обе стороны ветви.

Он поднес плод к губам и откусил крошечный кусочек.

Сначала ничего не происходило. Затем его лицо исказилось от отвращения, будто вкус причинял ему физическую боль. А потом он закричал, потерял равновесие и рухнул вниз, на покрытое пеплом поле.

Арос и Афродита бросились к нему. Талло лежал на земле, его тело билось в конвульсиях, он продолжал кричать, хотя видимых травм не было. Я осталась на месте, опасаясь и дерева, и того, что с него упало. Движение на другом краю поляны привлекло мое внимание. Блеск стали: к месту суматохи бежал крупный бог.

Архимед. А за ним по пятам — Аполлон.

Сын Гефеста замахнулся мечом на беззащитного Ароса, но траекторию удара сбил мой черный кинжал, брошенный со всей божественной силой. Архимед резко повернул голову в мою сторону. Я стояла на поляне в оборонительной стойке. Мне не было дела до безопасности бога, которого я едва знала, но я не могла позволить Архимеду случайно разрубить Афродиту пополам из-за недоразумения.

— Это плод! — крикнула я. — Они его не трогали. Он съел плод!

Я указала на всё еще бьющееся сердце, лежавшее в пепле в паре шагов от Талло — его бок был разорван укусом.

Арос вскочил на ноги в ту же секунду, как мой кинжал столкнулся с мечом Архимеда. Теперь он сделал угрожающий шаг вперед, из его горла вырвалось низкое рычание. Архимед замер, а затем убрал меч в ножны и поднял руки в знак мира.

— Прости. Это выглядело как... — начал он.

— Я знаю, как это выглядело. И это единственная причина, по которой ты еще стоишь, малец, — прорычал Арос, оборачиваясь, чтобы помочь Афродите подняться.

Тихие рыдания Талло нарушили напряжение. Он корчился в пепле, его лицо, залитое слезами, исказилось от муки. — Нет, нет, нет, — заклинал он. — Она не может быть мертвой!

Аполлон подошел ближе и осторожно положил руку на плечо Талло, закрыв свои золотые глаза. Спустя мгновение он открыл их и жестом обратился к нам: «Это не то, что я могу исцелить. Он должен пройти через это сам. То, что он чувствует — лишь в его разуме. Его тело цело».

Знакомое чувство ужаса подняло голову, внутри всё похолодело. Я поняла, что имел в виду Аполлон: эта боль, эти видения — часть испытания. Тест. И мы все должны пройти через это, когда съедим плод. Либо мы выбываем из Обряда. Для меня это не было вариантом.

Талло вдруг начал колотить кулаками по земле, словно избивая невидимого врага. — Я не позволю тебе забрать ее, Зевс!

Мои глаза инстинктивно рыскали по поляне в поисках серебристых радужек. Но Келиса нигде не было.

— Пожалуйста, Аид, — простонал Талло, поднявшись на колени. Он смотрел в бесцветное небо, моля того, кто, я знала, не соизволит ответить. — Пожалуйста, верни ее мне. Я сделаю что угодно. Всё, что попросишь!

Скорбь Деметры привела ее к моему отцу тридцать лет назад; она умоляла повелителя смерти о милости. Неужели она не знала, что он отдал бы что угодно, лишь бы оставить Персефону себе? Что даже Король Подземного мира был бессилен помешать смерти забрать избранные души? Это Персефона обладала редким даром возрождения, а не Аид. И она не смогла вернуть собственную душу, верно?

Талло замолчал. Он сидел так неподвижно, что я засомневалась, дышит ли он вообще.

Наконец Талло выпрямился и моргнул, будто проснувшись после долгого сна. Он склонил голову, что-то тихо шепча. Я не разобрала слов, но снова уловила имя матери. Нахмурившись, я смотрела, как он встает и медленно идет к лесу. Никто не пытался его остановить.

С резким щелчком перед Талло появился Гермес. Бог путешествий оглядел поляну, скривился от отвращения, схватил Талло за руку и исчез вместе с ним.

Я тяжело вздохнула. Значит: плод, боль, печаль. И тогда я смогу вернуться домой. Покончим с этим дерьмом.

— Временное перемирие? — предложил Архимед.

Арос нехотя согласился, и Архимед полез на огромное костяное дерево. Добравшись до ветки в пятидесяти футах над землей, усыпанной плодами, он сорвал золотое сердце. — Эй, Арос, как у тебя с ловкостью рук? — крикнул он. — Зависит от того, как у тебя с меткостью! — ухмыльнулся Арос.

Архимед бросил золотой плод прямо в руки Аросу. Тот поймал его неуклюже, пошатнувшись под весом сердца. Сверху раздался хохот, Арос покраснел от досады. Он осторожно передал плод Афродите, которая смотрела на пульсирующее сердце с ужасом.

Следующий снаряд приземлился в его руки секундой позже. На этот раз бог войны был готов к весу. Он бросил плод Аполлону, затем мне. Архимед скинул еще два сердца, прежде чем спрыгнуть с дерева, подняв облако пепла.

Золотой плод был теплым, он мягко пульсировал и слабо светился. Я поморщилась. Афродита всё еще держала его на расстоянии, словно бездомную кошку, которая может укусить. Но сегодня кусать будем мы — эти сердцевидные уродства в наших руках.

Я встретилась взглядом с каждым из претендентов; на всех лицах было одинаковое выражение брезгливого опасения. Решив, что это похоже на стопку противного лекарства, я поняла: лучше сделать это быстро.

И всё же я замерла на мгновение, прежде чем вонзить зубы в мягкую плоть. Вкус был резким и горьким, на языке мгновенно возникла кислинка. Сначала ничего не происходило. А потом мир раскололся, как костяные деревья за моей спиной.

Лес растворился в сером тумане. Претенденты исчезли. Мои колени с силой ударились оземь. Пепел кружился в воздухе, лип к коже, проникал в легкие и жег глаза. Небо над головой пылало багровым, будто солнце Гелиоса испепелило небеса.

Я попыталась встать, но на плечи легла тяжесть, словно на меня набросили свинцовое одеяло. Женский крик разорвал тишину, острый, как боевой клич. Когда я прижала ладони к ушам, звук не прекратился. Потому что он рождался где-то внутри меня.

Это была скорбь, чистая и сокрушительная. Вечная и удушающая. Скорбь Деметры.

Это была та самая боль, которую она похоронила, вырвав истерзанное