Погребённый - Ариэль Н. Андерсон

Мидас осторожно опустил Элоуэн на груду монет, потому что ничего мягче для неё у него не было. Её спина была руинами плоти — длинные красные рубцы кровоточили из разорванной кожи.

Мидас не знал, что делать. Она лежала там сломленная из-за него, хрипя от боли. Он опустил огромную голову рядом с её спиной, и даже его дыхание, скользнувшее по её обнажённой спине, заставило её резко вздрогнуть.

В его груди поднялся звук. Звук горя, дикого и ужасного. Нерешительно его язык выскользнул наружу, и он начал вылизывать раны. Он был мягок и осторожен, как лев, вылизывающий своих детёнышей. Это был инстинкт. Это было извинение. Это было обещание, что он больше никогда в ней не усомнится.

Девушка всхлипнула. Мидас замер. Он смотрел, как её мягкие, тонкие пальцы дёрнулись, и подвинулся, чтобы встретиться с её глазами, полуприкрытыми и полными слёз.

— Мидас, — тихо заплакала она.

Он мягко прижался мордой к её пальцам. Издал тихий звук извинения, и её рот дрогнул в безрадостной улыбке.

— Спасибо.

Затем она снова провалилась в сон.

А Мидас, древний, могучий и свирепый, свернулся вокруг неё крепостью из чешуи и огня. Он снова подумал о той деревне, и тело напряглось от ярости. Если бы Элоуэн не была в таком состоянии, он остался бы и сровнял поселение с землёй.

Они привязали к столбу те самые нежные руки, что зашивали их раны и исцеляли болезни, и били, пока её кровь не собралась лужей на камнях.

Он испепелял деревни и за меньшее.

Она больше им не принадлежит, — подумал он. Теперь она моя.

Но не как сокровище. Она не была его, чтобы её запирали, копили или прятали. Она была его так же, как огонь был его.

Мидас жаждал снова вылизать её раны, но не хотел будить её болью. Нет, он должен был научиться мягкости. Должен был научиться нежности.

Должен был научиться всему, что почти потерял, когда прогнал её.

ГЛАВА 19

Элоуэн проснулась от тепла у спины. Это был не жар огня, хотя рядом, в выдолбленной в камне впадине, тихо потрескивал костёр. И не жжение ударов плетью на спине, потому что оно было ноющим и неправильным. Это тепло было… другим. Почти успокаивающим, словно её держали во сне и мягко уговаривали проснуться.

Она медленно моргнула, увидев над головой мох, и почувствовала запах земли вокруг. И… ещё чего-то резкого и дикого.

Девушка пошевелилась и поморщилась, тело содрогнулось от бело-горячей боли. Она дрожала, пока двигалась, и её тело покрылось новым по̀том, когда кожа на спине натянулась. Даже простой вдох усиливал боль.

Но она была жива и каким-то образом помнила почему.

Боль украла у неё крики о милости, и всё же Мидас пришёл за ней. Она помнила его вспышку в молнии, то, как мир стих при его приближении.

Она чуть-чуть повернула голову, и он был там.

Конечно, он не спал. Он никогда по-настоящему не отдыхал, когда дело касалось её. Он обвился вокруг неё, словно живое заграждение, и одно его крыло нависало над ней, заслоняя свет костра на случай, если тот был слишком ярким для её усталых глаз. Его тело излучало тепло, а дыхание было медленным и сдержанным, пока золотые глаза смотрели на девушку.

Её губы болезненно треснули, когда она попыталась выдавить улыбку. Он тут же склонил голову, кончиком морды мягко коснувшись линии её волос. Он вдохнул, проверяя, нет ли вони болезни, инфекции.

— Мидас, — прошептала она, только чтобы он знал, что она видит его, что всё ещё доверяет ему и чувствует себя в безопасности там, обвитая его хвостом.

Он тихо зарокотал ей в ответ, отвечая по-своему.

Её губы слиплись, сухие и покрытые корочкой. Мидас когтем подтолкнул неглубокую глиняную миску ближе к её рту и даже слегка наклонил её, чтобы девушке не пришлось напрягаться, делая глоток.

Когда жжение в горле остудила вода, её глаза снова встретились с его.

— Прости, — пробормотала она. — Я пыталась предупредить тебя. Я бы никогда не причинила тебе вреда, Мидас.

Горло сжалось, когда слёзы снова защипали глаза.

— Они заставили меня сделать яд.

Его грудь снова зарокотала, и он просто предложил ей ещё воды, оставаясь неподвижным, пока она не допила миску. Так он показывал, что верит ей.

С помощью хвоста он слегка приподнял её, и тогда она впервые по-настоящему увидела, где они находятся. Это была большая, прохладная пещера, каждый сантиметр стен был завален золотыми монетами и другими сокровищами. В углу, ближайшем к огню, лежала небольшая куча того, что она могла назвать только человеческими вещами: сушёное мясо, корзина фруктов, баночки с кремами, пахнущими сильными заживляющими мазями, вода и даже груда одежды, шкур и одеял. Не вещи, ради которых дракон стал бы освобождать место, а вещи, которые он собрал для неё.

Элоуэн вдруг разрыдалась, уткнувшись в его чешую, и между всхлипами икала благодарности. Мидас лишь крепче обвил её хвостом, осторожно, чтобы не сдвинуть её слишком сильно или слишком резко.

После этого она ещё несколько часов то проваливалась в сон, то выныривала из него. Когда девушка просыпалась, у Мидаса всегда была наготове ещё одна миска воды. Однажды она очнулась и обнаружила идеально спелую грушу, раздавленную его когтями, чтобы ей не пришлось заставлять зубы прокусывать кожицу.

И всё это время она цеплялась за него, словно боялась, что всё это сон.

Прошло шесть дней с тех пор, как Мидас принёс Элоуэн в свою пещеру.

Снаружи мир продолжал жить, но в пещере время текло медленно. Жизнь истончилась до самых насущных вещей: тепло, дыхание, вода, боль, отдых, исцеление.

Мидас ни разу не покинул пещеру.

Разумеется, ему и не нужно было. Он неделями собирал для неё вещи, медленно пытаясь набраться смелости показать ей, что у неё есть место среди его клада. Но внезапно этот клад больше не имел притяжения, не тогда, когда самым драгоценным сокровищем, которое он когда-либо знал, было раненое, хрупкое создание, устроившееся в кольце его хвоста.

Он часами смотрел, как она спит. Не собственнически, как он охранял свои сокровища, а бдительно, потому что больше не позволит жестокости мира коснуться её.

Теперь, когда девушка просыпалась, она улыбалась ему. Всегда улыбалась. И его хвост, чешуйчатый и тяжёлый, всегда двигался вместе с ней. Так было безопаснее, чем