Погребённый - Ариэль Н. Андерсон

— Моя мать тоже умерла, когда я была маленькой, — призналась она, голос хрупкий, но ровный. — Она была милой. Слишком милой для нашей деревни. Она любила музыку. Танцы. То, что было запрещено.

Она сглотнула, проводя большим пальцем по краю гобелена.

— Она вышла собрать полевые цветы для нашей лавки, но совершила ошибку, оставив один маслянисто-жёлтый цветок для себя на тумбочке. Совет сказал, что это против закона. Её секли плетью, пока у неё не началось заражение, а потом она умерла от лихорадки.

Дыхание Мидаса сорвалось, низким, хриплым звуком в горле.

Элоуэн снова посмотрела на гобелен. Разгладила изображение драконов. Осторожно она встала и подошла к небольшой нише в каменной стене, которую расчистила раньше. Дрожащими руками сложила гобелен, затем положила свёрток в альков и отступила назад, убирая прядь волос с лица.

— Вот, — прошептала она. — Теперь она снова не потеряется.

Когда она повернулась, Мидас всё ещё смотрел на неё. Что-то глубоко в его глазах изменилось, словно она отыскала самое любимое воспоминание в самых глубинах его сердца.

Он медленно двинулся к ней, хвост волочился за ним, словно цепь. Он опустил голову к алькову и глубоко вдохнул, позволяя запаху гобелена и её рук осесть в лёгких.

Затем он посмотрел на девушку, наклонился и мягко прижался лбом к её лбу. И в тишине она почувствовала, как он говорит «спасибо».

ГЛАВА 23

Элоуэн сидела, скрестив ноги, у очага, с распущенными волосами и одеялом, накинутым на плечи. Напротив неё Мидас стоял на коленях в своём человеческом облике, крылья были прижаты ближе к телу, хвост неподвижно лежал на полу. Его грудь была обнажена, и огненный свет окрашивал золотым теплом чешуйки, рассыпанные по ключицам и плечам, словно осколки созвездий. Длинные тёмные волосы падали вперёд, затеняя лоб, пока он сосредотачивался.

Глубокий вдох. Его язык неловко прижимался к словам, которые он часами репетировал. В последнее время он часто упражнялся в человеческом языке и начал понимать его достаточно, чтобы складывать полные предложения, какими бы простыми они ни были.

— Я… хотеть… рассказать тебе, — сказал он медленно и осторожно. — О моих вещах.

Элоуэн наклонила голову, подбадривая.

— О твоих сокровищах?

Он кивнул один раз, довольный, что она поняла.

— Для практики.

— Я бы с радостью о них послушала, — её улыбка была мягкой.

Его пальцы дёрнулись там, где лежали на колене. Он открыл рот, затем снова закрыл. Он не говорил о битвах. О залитых кровью полях или вкусе пепла. Не о других драконах, ещё нет. Не о людях с их копьями и страхом.

Вместо этого он указал на флейту, кажется сделанную из кости, лежавшую в груде возле её плеча.

— Это, — сказал он, — быть музыка. Из пустыни, далеко. Ветер играть на ней, когда никто не трогать.

Элоуэн повернулась посмотреть на неё, глаза широко раскрылись.

— Как она звучит?

Он долго думал, пытаясь найти слова.

— Как… — он запнулся, подыскивая слово, нахмурился, затем указал на её горло. — Как когда ты напевать.

Элоуэн зарумянилась. Она опустила взгляд, и улыбка стала тихой. Мидас склонил голову набок и кивнул на отполированное ожерелье с изумрудом у её руки.

— Красивое, как Элоуэн.

Она тихо рассмеялась.

— Ты очень добр.

Его хвост шевельнулся. Его когти, более тупые в этом облике, мягко скребнули по полу. Он не знал слов, чтобы сказать ей, как много она для него значит. Как сильно она его изменила. Вместо этого он потянулся к корзине, которую раньше принёс в зубах, и достал из неё что-то маленькое. Это была небольшая тарелка, расписанная под гору и покрытая глазурью, чтобы оставаться нетронутой и блестящей.

Элоуэн приняла её обеими руками, рассматривая рисунок.

— Она прекрасна.

Мидас наклонил голову, глаза ярко блестели в свете огня.

— Ты… моя гора.

Девушка резко подняла взгляд, и румянец стал глубже.

Его щёки тоже потеплели.

— Я иметь в виду… я чувствую… — он прижал кулак к груди. — Безопасно. Безопасно с Элоуэн.

У неё перехватило дыхание.

— Я рада, что рядом со мной ты чувствуешь себя в безопасности. Ты тоже даёшь мне чувствовать себя в безопасности.

Какое-то время они сидели в тишине. Не неловкой, а той, что рождается из близости, из совпадающих ритмов. Из понимания, что не всё нуждается в словах. Наконец Мидас подался вперёд и осторожно накрыл её руку своей.

— Однажды, — медленно сказал он, — я рассказать тебе о драконах. До людей.

Она кивнула, обвивая его пальцы своими.

— А я выслушаю, когда ты будешь готов.

Через некоторое время Мидас набрался смелости облечь мысли в слова.

— Можно я научить моим словам? — спросил он, указывая на своё горло. — Словам огня.

Элоуэн моргнула, затем мягко ему улыбнулась.

— Да, конечно.

Надежда расцвела в груди Мидаса, и он на мгновение задумался, чему должен научить её первым.

Затем из его горла вырвался звук, не предназначенный для человеческих ртов. Раскатистый, гортанный резонанс, от которого завибрировал сам воздух между ними. Он слабо отразился эхом от каменных стен.

— Значит сердце.

— Это прекрасно, — прошептала она.

Он не отводил от неё глаз, терпеливо ожидая, когда она попробует повторить. Она открыла рот, затем замерла, внезапно занервничав.

— Мидас, я не думаю, что смогу издать такие звуки.

Он повторил снова, медленнее, затем стал ждать её.

— Попробовать? — мягко попросил он.

Элоуэн сглотнула, а затем изо всех сил попыталась повторить форму слова в горле. Она попробовала два, три раза, но всё, что вышло, было хриплым, сиплым кашлем. Её голос снова и снова скрипел и срывался, но в конце концов они оба поняли, что её язык и горло просто не созданы, чтобы говорить на языке драконов.

На лице Мидаса было полное горе.

— Мидас… — мягко сказала она.

Он опустил голову и закрыл глаза. Он не злился, никогда не злился на неё, но это было болезненное осознание. У него осталось так мало вещей от эпохи драконов, и это было ещё одним, чем он не мог поделиться ни с одной душой. Это выпотрошило его.

— Прости, — сказала Элоуэн, сокращая расстояние между ними и соединяя их руки. — Я хотела бы говорить твоими словами, правда хотела бы, но тебе не нужно учить меня своим словам, чтобы делиться ими со мной. Я понимаю тебя иначе. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, или прижимаешься ко мне, или приносишь мне еду и безделушки, ты говоришь. Это как язык, который есть только у нас двоих. Разве это