Продана криминальному боссу - Анна Гром

Было так приятно её касаться, и чем дольше он ласкал её там, тем сильнее хотелось. Хотелось, чтобы она вздрагивала, кончая от одного лишь его языка, хотелось видеть, как судорожно сокращаются её мышцы, смотреть, впитывать в себя. Воскресенский не помнил, чтобы с таким исступлённым удовольствием ласкал свою покойную жену. В последние годы они почти обходились без оральных ласк, исполняя лишь функцию, заложенную природой. Обязанности, установленные браком. Он уже давно не практиковался, и, казалось, забыл за ненадобностью, но с ней, с Эмилией Салимовой, всё было иначе. Память услужливо подбросила искомое, инстинкты сработали, как надо – Александр раскрывал её, словно цветок, лепесток за лепестком, безошибочно угадывая самые чувствительные точки. Эмилия металась по постели и просила ещё. Она стонала, так громко, так глубоко, её насыщенный, низкий голос огрубел и превратился в шёпот. Она двигала бёдрами навстречу его языку, навстречу его руке, сложенной щепотью, сминала ладонями ткань покрывала, почти рвала её и кричала, кричала…

Её тело мелко затряслось, она приподнялась на постели, выгнулась дугой и снова упала. Александр не вынимал из неё пальцев, с хищным азартом наблюдая, как она испытывает оргазм. На покрывале под ней темнело мокрое пятно – смесь её смазки и его слюны, и Александр не стал больше медлить. Спустив брюки, он вошёл в неё. Он навис над ней на вытянутых руках, наблюдая, как она мечется под ним, как царапает ему руки, как неосознанно пытается выползти из-под него, потому что вторая волна – неизмеримо сильнее – была готова накрыть её с минуты на минуту. Он задвигался в ней – мокрой, узкой, горячей, прижимая её грудью к постели, поддерживая под бёдра, чтобы быть глубже, целуя её раскрытый в беззвучном крике большой рот. Эмилия вцепилась ему в плечи, сжала бёдрами его бока.

– Хочу… целиком… тебя… всего…

Шептала она на каждый толчок, и Александр едва сдерживался, чтобы не спустить прямо сейчас, вперёд неё. Её чулки уже болтались где-то у колен, корсаж не выдержал активных движений – выпустил её крупную крепкую грудь на свободу, и она лежала под ним – неряшливая, мокрая, с растрепавшейся причёской, такая красивая и такая вульгарная, как настоящая шлюха.

Его шлюха.

Больше к ней никто не притронется. Больше никто не станет трахать её в этих умопомрачительных платьях, в этих чулках, больше никто не станет давать ей в рот, только он. Встав над ней на колени, Александр ускорился. Он свёл ей бедра вместе, согнул колени и прижал их к её груди – проникновение стало узким и глубоким. Подушечка пальца нежно легла на клитор, и это завершило дело – Эмилия снова бурно, громко кончила, жадно хватая ртом воздух. Она мелко вздрагивала и всхлипывала к концу, когда волны оргазма стали реже, тише – побеждённая, распластанная, разом ставшая ещё меньше и тоньше. И Александр

отпустил себя…

Он не помнил, кричал ли он или у него просто заложило уши, помнил лишь, как скользко и липко стало у неё внутри. Как дикое, необузданное ощущение заставило его сжать ей бёдра, словно податливую ткань (наверняка ей было больно, чёрт), а после опустошённому и блаженному, упасть на неё, прижать её своим весом к постели – ладонь в ладонь, лоб ко лбу, губы к губам – и закрыть глаза.

Глава 19

Над Москвой снова лил дождь – на тёмных окнах змеились блестящие капли. Эмилия боялась пошевелиться и боялась дышать, так и лежала с чуть повёрнутым к панорамному окну лицом, наблюдая, как острые лезвия ливня бьют с неба, не жалея ни людей, ни машин. Потому что с ней такого не было давно-давно, а, может, и никогда.

Много месяцев назад секс для неё стал значить не больше, чем поход на медицинский осмотр – местами неприятно, но, если не раздумывать, терпимо. Она научилась отключаться, когда Павел Осипович приходил вечером в дурном настроении и заставлял её ходить по дому на четвереньках без нижнего белья. Отключалась, когда он принимался иметь её в этой позе, где приспичит: в туалете, в прихожей, в саду у фонтана.

Она научилась не придавать значения, отделяя голову от тела, когда ей приходилось долго-долго насасывать ему член, чтобы запустить хоть какую-то реакцию. Принимать всё за игру, когда в ход шли кляп, наручники и петля галстука на шее в качестве удавки.

Порой она представляла себя кем-то то другим, или кем-то другим его, порой ей помогали порнофильмы, и так она могла хотя бы иногда получить разрядку. Но иногда на неё накатывало – сказывались гормональные контрацептивы или психика не выдерживала подмены понятий – и она впадала в хандру тайно желая погибнуть в каком-нибудь несчастном случае.

Когда такое происходило, Павел, словно чувствуя её настрой, вёл её в ресторан или в оперу, дарил украшения и вёл себя не как свинья, и тогда Эмилия даже была немного счастлива. Но проходил день или два, и прокурор Павел Осипович снова становился собой – пресыщенным, жадным, глупым, жестоким. Надежда на то, что когда-нибудь он изменится, таяла с каждым годом, Эмилия взрослела и с взрослением к ней пришло понимание, что люди, особенно мужчины, не имеют привычки меняться, особенно ради кого-то.

Да и чего она хотела, если сама старательно создавала иллюзию того, что её всё устраивает?

Дважды ей по-настоящему хотелось уйти. В первый раз, когда он ударил её по лицу – классика жанра, приревновал к садовнику. Второй случился недавно, когда он водил её на поводке и заставлял лаять, бил ногами так, что никакое «это не я, это кто-то другой» не помогало, и тогда она захотела умереть. И умерла бы наверняка, если бы не Александр Воскресенский, так вовремя (или не вовремя) промчавшийся мимо неё по шоссе. Он спас её и это его «вы должны уйти от этого мужчины» вдруг всколыхнуло в ней давно забытую гордость.

Она сбежала от него тогда в больнице, потому что испугалась себя такой. Испугалась так, что вернулась в дом Осиповича, получила дежурное колье и ужин в лучшем ресторане города, а после ночь мучительных терзаний тела, когда прокурор пытался быть ласковым. Быть ласковым – ему почему-то казалось, что она любит пожестче, что ей нравится боль и удушение. Ей не нравилось, но она думала, что это нравится ему, оттого молчала. Да и имела ли она право голоса? Прокурор явно дал ей понять, ему ничего не стоит сделать её жизнь невыносимой, если