Сумей дождаться рассвета - Ирина Бовтрукевич

— Кирюш, ну не могу я с тобой. Ты же и сама сходишь, правда? Потихонечку, не торопись. А мне надо бежать в библиотеку: еще конспектировать столько! Ты не представляешь!

Я кивнула, а в душе окончательно проросла обида. В этот вечер Дима тоже пришел «под пивом» и очень поздно. Визит же к врачу закончился получением направления на госпитализацию. Доктор настояла на том, чтобы я заранее легла в отделение для рожениц-сердечниц: до кучи у меня диагностировали порок сердца — неопасный, бессимптомный, но все-таки.

Уже следующим утром, собрав необходимые вещи и документы, я отправилась в больницу. В этот раз наконец в сопровождении мужа. В огромной палате, куда меня определили, помещалось восемь кроватей. Домашнюю одежду надевать запрещалось, и все женщины были облачены в казенные, поношенные и застиранные халаты с оторванными хлястиками и продетыми в дырки вместо них завязками из марли. В завершение картины все носили такие же страшные ночнушки, которые не держались на плечах из-за огромных и часто порванных горловин. В общем, восемь пузатых «красавиц». Все так же, как и я, лежали в ожидании родов. Многие «перехаживали» срок и, чтобы наконец-то разродиться, периодически двигали кровати, приседали и поднимали тяжести.

В нашей палате лежала и женщина-переселенка из Припяти. Ее муж остался в зоне отчуждения ликвидировать последствия взрыва на ЧАЭС. И никто не возмущался тому, что и она сама, и ее еще не родившийся ребенок являлись по сути источниками радиации для всех нас.

Коротая время, женщины травили байки, развлекая и поддерживая себя и других. Самым забавным было другое: как солдаты по команде, практически каждый день кто-то из нас уходил «в бой». Послеродовые палаты, как и комнаты для малюток, находились на одном этаже с нами, поэтому не составляло никакого труда навестить «отстрелявшихся», что мы с удовольствием и делали.

За окном вовсю хозяйничала осень. Краски кленовых веток, стучавших в мое окно, скрашивали серость и убогость больничного интерьера, но ожидание и тревога за Димку, приходившего ко мне ежедневно подшофе, портили настроение и не давали спокойно спать по ночам.

Все чаще меня стали посещать мысли о том, что вся любовь Димы и его жаркое желание жениться исходили только из одного: необходимости где-то пристроиться, где-то жить, где-то иметь дом. И если бы в России у его родителей все было в порядке, Дима бы вернулся домой, а не остался в Минске. Я гнала от себя эти мысли и очень хотела верить словам любви моего мужа.

В тот день он тоже пришел нетрезвым, в сопровождении Павла, немного потоптался под окном, передал фрукты и отправился домой. Хотя — домой ли? Телефонный автомат в больнице был один-единственный и находился на первом этаже, поэтому звонить мы ходили в самых редких случаях, если в кармане находилась необходимая для звонка двухкопеечная монетка.

Уже традиционно перед сном мы наговорились вволю и перемыли косточки медперсоналу. Когда все угомонились и стали потихонечку засыпать, я вдруг почувствовала, что подо мной образовалась огромная лужа, — и вода полилась на пол. Я замерла от ужаса, лежала молча, не шевелясь и еще не понимая, что происходит и что в таких случаях нужно делать. А вот соседка по палате, услышав мою капель, тихонечко встала, посмотрела на пол и произнесла:

— Поздравляю, подруга. Твоя очередь. Вставай потихоньку, я медсестру позову.

Утром, в 6:30, я родила сына — крепкого и красивого малыша. Счастливее того момента в моей жизни не было ни до, ни после. Лежа с ледяной грелкой на животе в коридоре на каталке, я утирала слезы счастья, катившиеся по щекам. Все позади… Моя малюточка со мной! И это самое главное! Мальчика принесли на первое кормление, и я успокоилась окончательно, ведь это означало, что с ним действительно все хорошо.

Перестройка

За несколько лет, прошедших после наших свадеб, Лерка с Павлом так пока и не обзавелись детьми. Они вели вполне себе праздный образ жизни, по-прежнему частенько пропадали в ресторанах и кафешках, а еще… У каждого из них уже была своя отдельная личная жизнь…

У нашей Лерки даже появились поклонники, к которым она сбегала с работы, приходя домой только за полночь. Павел не отставал: он не раз попадал на деньги то в боулинге, то в казино, причем нередко не один, а вместе с моим мужем. В итоге я вынуждена была брать кровно заработанные нелегким трудом деньги у родителей (и так, по большому счету, содержавших мою семью), чтобы вызволить из кабалы двух, как мне казалось, уже взрослых мужчин. Да-да, мой Димка активно спивался, но я совсем не знала, что с этим делать, будучи большей частью занятой ребенком и учебой.

За это время я наконец познакомилась с матерью Димы. Когда нашему сыну исполнилось девять месяцев, вставшая на ноги после инсульта женщина приехала сама, чтобы увидеть своего сына, внука и меня. Она сразу показалась мне человеком с какими-то странными разговорами и манерами. Свекровь пыталась объяснить мне, какая замечательная у ее гениального отпрыска генетическая наследственность и что такого мужа надо ценить по достоинству, — но не находила нужных слов не только для меня, но и для собственного сына. Все три дня ее пребывания в нашем доме я почему-то не могла избавиться от чувства, что, глядя на меня, свекровь видела кого-то другого. Суровая же реальность в моем лице причиняла ей только боль. В общем, родительское благословение на мой брак с Димой с обеих сторон оказалось с горчинкой.

Построить нормальную семью у нас так и не получилось. Дима бросил институт: вконец рассорился с кем-то из преподавателей и забрал документы. И снова на третьем курсе, как когда-то в Москве.

Мой отец пристроил зятя на железную дорогу — обычным дорожным рабочим. А кем еще-то без образования и опыта? До появления бизнесов и прочих новых возможностей для заработка на рубеже развала СССР и создания нового государства было еще очень далеко. Поэтому Диме ничего другого не оставалось. Но работать физически представитель «белой кости», каковым он себя мнил, не хотел. Да и не мог: не давали покоя его ущемленное самолюбие и вдребезги разбившиеся мечты стать как минимум главой крупного предприятия или, на худой конец, большой партийной шишкой. Частенько представитель некогда золотой молодежи в отчаянии говорил: «Я гегемон» или «Это гегемону не по карману».

Парень