Этот клинок наш - Шалини Абейсекара

Кожура апельсина поддалась под его пальцами, аромат был бодрящим и свежим. Он с лёгкой улыбкой бросил дольку в рот. Маленькое удовольствие. В его юности апельсины были редкостью.

Шаги завибрировали на лестнице, прежде чем дверь кабинета с грохотом распахнулась, сбив том «Закона о распределении» с полки прямо в ревущий камин. Невелика потеря.

— Чёрт возьми, ты ешь?

Он бросил взгляд через плечо. Кассандана сменила свои многострадальные алые одежды на бронзовое платье. Одна из немногих уступок, на которые она пошла, став Главным Тетрархом.

Она обошла стол и встала между ним и окном.

— У тебя полчаса до речи! Даже Сарай там, общается, старается, пока ты наблюдаешь за нами с высоты!

— Моё присутствие вам не поможет. — Оно лишь нарушит тщательно очерченные социальные границы в этом дворе. Враги объединятся с врагами. Матроны среднего класса будут заискивать перед знатными семействами, проклиная его. В прошлый раз, когда он появился на Конвивиуме, чтобы обеспечить безопасность Сарай, последствия были такими же шумными.

— Тем не менее, мы должны показать всем, что ничего не изменилось. — Она задёрнула шторы с большей силой, чем требовалось. — Мы не можем оттолкнуть высшие классы во имя реформ, когда нам нужна их поддержка. Сегодня вечером мы докажем, что Тетрархия не намерена раскачивать лодку. Так мы удерживаем власть, и так мы движемся вперёд. Постепенно. Перемены придут, когда мы укрепимся.

Тогда она будет крайне недовольна его планами. Он безрадостно улыбнулся.

— Апатия посреди войны, Кассандана?

— В Ур Динье нет никакой войны! — это прозвучало скорее как мольба, чем как утверждение. — По крайней мере, той, которую мы можем признать. Мы стоим на крошащейся земле, Кадра. Один неверный шаг — и всё превратится в руины.

Его губы скривились от знакомой до боли отговорки. Множество судей предостерегали его от слишком вольной интерпретации закона, когда он вошёл в эту профессию в пятнадцать лет. Прогресс, настаивали они, должен быть медленным ползком, чтобы высшие классы не заметили и не бросили всю тяжесть своей власти на его подавление. Люди будут умирать во время этого «постепенного правосудия», тяжкие преступления будут оставаться безнаказанными, но страна увидит светлое будущее, если законодатели и судьи будут вести себя тихо и не будут торопить перемены. Философия отложенного удовлетворения, несомненно, вдохновлённая представлениями Эльсарианского Ордена о морали. Чушь.

Он наклонил голову, глядя на стопку пергамента на столе.

— Коалиция северных Преторов ответила.

Разочарование сменилось на лице Кассанданы тем же страхом, который он постоянно видел у Сарай. Её пальцы замерли на свитке, который он ей протянул, прежде чем она опустила его на стол.

— Я не могу, — она сглотнула. — Не сегодня вечером.

— Хм. Ещё одна уступка, значит.

— Чёрт возьми, не смей меня судить, Кадра! — Ярость расщепила её голос на зазубренный мрамор. — Следующие три часа я должна улыбаться, махать рукой и излучать достаточно силы, чтобы доказать, что я достойна быть Главным Тетрархом, и при этом кланяться каждой Гильдии, доказывая, что я всего лишь женщина, знающая своё место. Не проси меня делать это, пока у меня в голове вертятся ужасные новости, которые прислал север. — Она уставилась на камин, глядя на догорающий том «Закона о распределении» с мрачной покорностью. — Это ужасные новости, да?

— Да, — он был чуток к её бедам. — Ты не без союзников. У тебя есть мой клинок, и Сарай…

— Я глубоко благодарна, что она бросилась вперёд, чтобы защитить нас, но я не могу жить так, как вы двое, — её челюсть сжалась так сильно, что казалось, она готова отгрызть себе язык. — Ты вообще видел её в последнее время? Ты не замечаешь истощения и страха в её осанке, когда кто-то к ней приближается? Ей девятнадцать. Она должна быть юной. Танцевать, совершать ошибки, влюбляться не в тех мужчин, чтобы потом оглянуться, удивиться тому, о чём она думала, и посмеяться над своей жизнью. Вместо этого она несёт на себе бремя страны и страх, что могла её сломать. Она не может оступиться ни на шаг, потому что публика разорвёт её в клочья, — Кассандана вцепилась в каминную полку, словно хотела её сломать. — Ты не раскаиваешься в том, что делаешь и чего хочешь, но другие платят за это цену.

Три бутылки вина, а они всё ещё не притупили боль, когда это жало вонзилось в него. Пропасть в его груди стала шире.

— Ты думаешь, — он сжал горлышко бутылки, — что я этого не знаю?

Кассандана рискнула взглянуть на него и едва не споткнулась, когда его глаза впились в неё.

— Тогда притормози. Напуганная нация — это опасная нация. Заполучи Гильдии на нашу сторону сегодня вечером. — Она с опаской покосилась на его побелевшие костяшки и выругалась. — Кадра, ты пьян в стельку?

Его повреждённый позвоночник горел, когда он поднимался. Трёх бутылок всё-таки оказалось недостаточно.

— Предыдущий директор Академии сбрасывал людей с башни Сидран. Её репутация переживёт меня.

Он едва заметил, как она в ярости выбежала, всё ещё поглощённый тем, что она сказала. Той самой истиной, которая удерживала его на посту вигила сутками напролёт. Той, что заставила его объединиться с врагами Аэлиуса и писать Преторам и Трибунам в города с мощным экономическим влиянием. Потому что он планировал свою смерть, но едва не прихватил с собой Сарай. Он втянул её в жестокий мир, политически приковал к тому самому человеку, который игнорировал её, пока она истекала кровью до смерти. И она унаследовала его врагов.

Кассандана была неправа. Танцевать, совершать ошибки, влюбляться не в тех мужчин. Сарай уже сделала одно из этого.

Он вышел наружу прежде, чем водяные часы у двора пробили десять. Вино свободно лилось из ледяного фонтана, разливаясь по бежевой брусчатке. Студенты в тёмно-серых мантиях Академии суетились вокруг банкетного стола, на котором было достаточно еды, чтобы накормить небольшую деревню: жареные куски говядины, рыба с травами, дымящиеся пироги, бесчисленные супы и жареные корнеплоды. Барды пилили и щипали свои инструменты. Уютное зрелище, если бы не лихорадочный шёпот при его появлении.

Ветер вырвал иглу из ближайшей сосны и сплёл её в горький порыв, который ударил в него, ища слабость и не находя её. Он был слишком привычен к холоду, чтобы тот его тревожил: рождённый во льду, но предназначенный для молний, годы между ними были немногим больше, чем облако дыма от блейзлифа и крови. Постоянное напряжение разрушенных нервов в позвоночнике было его единственным спутником всё это время. Бывали ночи, когда эти воспоминания не всплывали. Он знал их немало после Сарай. Сегодняшняя ночь не