Без права на прощение - Злата Зорич

стерильном, рекламном доме, кажется, не было ничего живого — только стекло, бетон, металл. И я, застывшая внутри чужого интерьера, как муха в янтаре.

Я выбежала в гостиную, где были огромные окна от потолка до пола. За ними — сумрачный, но живой лес. Там свобода.

И между мной и этой свободой — только стекло.

— Ну же… — шепчу я. — Ну же, пожалуйста…

Я бью кулаками. Окно дрожит, но, конечно же, не поддаётся.

Бью снова и снова, изо всех оставшихся сил. На стекле остаются размазанные кровавые разводы. Я хватаю первое, что попадается на глаза: вазу — тяжёлую, стеклянную, явно дорогую. Размахиваюсь и бросаю со всей силы в стекло. Бесполезно. Хватаю что-то еще, все, что попадается под руку и бросаю до тех пор, пока вещи в комнате не заканчиваются.

Потом в ход пошла мебель. Попробовала стулом — раздался треск, и переломленный стул отлетел. Стекло гулко звенит, но остаётся целым.

Я кричу. Я больше не могу молчать.

Падаю на пол прямо у проклятого окна. Утыкаюсь лбом в стекло, бьюсь об него. Реву.

Я была так близко к Нику. Почти вырвалась. Почти…

Глава 25

Прошло уже, наверное, больше часа с тех пор, как Алекс потерял сознание. Может, больше. Я не смотрела на часы. Я не смотрю ни на что, кроме него. Он лежит с запрокинутой головой, с пятном крови, расползающимся под ним на полу.

А вдруг он и правда умрет?

Эта мысль приходит резко, врезается в мозг острым кусочком стекла. Я вздрагиваю всем телом. Не потому, что мне жалко его. А потому что теперь я хорошо понимаю: если он умрёт, я действительно останусь здесь совершенно одна.

Запертая в стеклянной клетке посреди леса. Без связи. Без выхода. Без шанса. Навсегда.

Никто не знает, где я. Ник не знает. Его люди не знают. И если Алекс — единственный, кто знает — я обречена.

Всё внутри меня в ужасе сжимается. Я бросаюсь к нему.

— Алекс… — трясу за плечо. — Алекс, не смей, ты не имеешь права... Приди, черт тебя побери, в себя!

Но он молчит. Лицо белое. Веки чуть подрагивают. Пульс на шее едва ощутим.

Он жив. Пока что... Но если он так и не придёт в себя… если кровопотеря слишком сильная… если я неправильно вытащила пулю…

Меня начинает трясти.

Я обшариваю его карманы, но там нет ни телефона, ни ключей. Тогда я хватаю пистолет, который выпал из его ослабевших рук, и отползаю назад. Сажусь на пол. Обхватываю себя за плечи и начинаю ждать. Рано или поздно он все-таки придет в себя. И тогда пистолет, возможно, станет моим единственным аргументом для того, чтобы вырваться из этого бетонного склепа.

Глава 26

Я не знаю, сколько прошло времени. Я просто сидела, прижимая к себе пистолет, как единственное, что давало мне надежду на освобождение, и ждала.

Дом был полон гулкой, тяжелой, давящей тишины. Даже лес за стеклом, казалось, замер. С неба падали, кружась, пышные снежинки.

И вдруг — лёгкое движение, едва заметное сначала. Плечо Алекса вздрогнуло. Потом пальцы сжались, и он попытался поднять руку. Лицо скривилось, глаза приоткрылись. Мутные, но цепкие.

И внутреннее чутье подсказало мне: как бы он ни выглядел сейчас, он опасен. Даже полуживой, он всё ещё оставался хищником, с которым мне не под силу тягаться.

Первое, что он увидел, когда открыл глаза — пистолет в моих руках.

— Ты что делаешь… — голос был хриплым, но в нём уже появилась знакомая сталь.

Я молчала. Просто смотрела на него, и держала его на мушке — прямо как он меня еще совсем недавно. Теперь мы поменялись ролями. Настала моя очередь ставить условия.

Он медленно приподнялся на локтях, прижал ладонь к боку, и губы его растянулись в болезненной, кривой усмешке:

— Ну… попробуй. Думаешь, сможешь в меня выстрелить?

Я молча целилась в него.

— Положи, — сказал он тихо. — И помоги мне подняться.

Я не шелохнулась.

— Я сказал — помоги!.. — заорал он на меня. — Ты не выйдешь отсюда без меня! И ты это знаешь!

Я знала. Чёрт побери, знала. Пальцы так вцепились в рукоятку, что суставы побелели.

— Выпусти меня, — сказала я хрипло. Голос дрогнул. — Или… Или я… выстрелю.

— Серьёзно? — прохрипел он. — Ты уже кого-нибудь пробовала убивать, малышка? Готова взять этот грех на душу? Пристрелить безоружного человека…

— Отпусти меня, — мои слова срывались, превращаясь в горячее, прерывистое дыхание. — Выпусти меня отсюда. Сейчас же. Отпусти!

Я передвинула палец на спусковой крючок, чувствуя, как в груди поднимается паника.

— Иначе… Я клянусь…

Алекс чуть прищурился, рассматривая меня. Он читал меня как раскрытую книгу по лицу, на котором отражался весь спектр моих эмоций.

— Клянешься, да?

— Клянусь! — сорвалась я почти на крик. — Я тебя ненавижу, Алекс. Ты всё испортил!

На секунду в голове мелькнула картинка — глаза Ника, когда он увидел меня в руках этого психа. Если бы у меня получилось тогда вырваться, он бы размазал его по асфальту…

Я тряхнула головой, пытаясь прогнать все отвлекающие мысли.

— Я просто хочу уйти, ясно? — выдохнула я, едва не плача. — Уйти и никогда больше тебя не видеть! Пожалуйста…

Он усмехнулся.

— Я ни за что не выпущу тебя отсюда, — голос Алекса был тихим, почти ласковым. — Так что можешь стрелять.

— Я выстрелю!

— Давай, — предложил он и чуть наклонил голову. — Ты серьезно думаешь, что меня это пугает? Меня не пугает вообще ничего. Я готов. Давай же.

Губы у меня задрожали, но я не хотела показать ему, что боюсь. Хотя сердце колотилось так, что, казалось, он слышит его глухой стук.

— Отпусти меня, — повторила я. — Последний раз прошу! Умоляю!

Он попытался приподняться, но боль тут же скрутила его пополам. Я смотрела на него, на его страдания, и вдруг на меня что-то нашло. Я встала, шагнула к нему, поставила ногу прямо на его плечо и медленно надавила.

Он зашипел, стиснув зубы, но не закричал. Только дыхание стало рваным, и глаза сузились от боли.

— С… сука… — выдавил он. — Сними…

— Отпусти меня, — сказала я тихо. — Сейчас же!

— Убери ногу… дай… чёртово… полотенце, — он задыхался, морщился, но упрямо продолжал смотреть на меня. — Кровь…

— Пока ты держишь меня здесь, мне плевать на твою кровь, — выдавила я. — Отпустишь — может, передумаю, и даже помогу сделать тебе перевязку.

Он криво усмехнулся, хоть и весь дрожал от боли.

— Скажи спасибо своему дружку, — выдохнул он, — за то, что ты теперь