Без права на прощение - Злата Зорич

Он откинулся чуть назад, тяжело дыша.

— Ладно. Давай к делу, — наконец сказал он глухо. — У меня бок горит так, что мозги плавятся. Помоги перевязать.

— Издеваешься? Ты реально думаешь, что я стану тебе помогать?

— Будешь, — он чуть приподнялся, опершись рукой о стену. — Куда ты денешься… Если не перевязать, я истеку к чёртовой матери. И, поверь, кукла, тебе это понравится ещё меньше, чем мне.

— Нет, — качнула я головой. — Делай сам.

— Хочешь, чтобы я прямо сейчас лёг рядом с тобой, в эту постель, и ты смотрела, как я кровью истекаю?

Меня передёрнуло.

— Не смей…

— Тогда вставай. Иначе я реально свалюсь здесь, прямо возле тебя. И будешь потом всю ночь слушать, как я хриплю.

Я зажала лицо ладонями. Господи, за что мне это? Но я знала: выхода нет. Если он умрёт, я останусь тут одна. Если выживет — хотя бы будет шанс… хоть какой-то.

— Ладно, — процедила я сквозь зубы. — Но только чтобы ты заткнулся.

Мы спустились вниз, обратно к тому месту, где осталась аптечка. Алекс сел на кухонный стол, а я начала разворачивать бинты и салфетки. Он следил за мной, не отрывая взгляда.

— Сними рубашку, — сказала я ровно, скрывая дрожь в голосе.

— Ты сама и снимай, — бросил он. — Думаешь, если бы я мог обойтись без тебя, стал бы я до тебя докапываться?

Я подошла ближе и осторожно стянула с него остатки рубашки. Демонстративно отвернулась, но взгляд всё равно скользнул в его сторону.

У него была широкая грудь, на которой скульптурно выделялись мышцы, покатые плечи, твердые бицепсы. Но то, что бросалось в глаза сильнее всего — это шрамы. Разные: свежие и совсем старые, белесые, пересекавшие кожу, как рельсы. Один длинный, уходящий от ключицы вниз, другой — на боку. Мелкие, хаотичные, оставшиеся от ножей или, может быть, от осколков.

А ещё — татуировки. Чёрные, грубые, без каких-либо изысканных линий, без красоты. Больше похожие на попытку наказать свое тело, чем на украшение. От них веяло чем-то угрожающим, но при этом очень печальным.

Я задержала взгляд дольше, чем было нужно, так как меня заинтересовал один из рисунков. Мне даже захотелось расспросить его о значении, но тут Алекс бросил:

— Нравится? — он кивнул на своё тело. — Я вижу, как ты разглядываешь.

Я резко отвернулась, кровь прилила к щекам.

— Отвали.

Я разорвала бинт и принялась медленно разворачивать. Его кожа была горячей, липкой от пота. Я старалась не прикасаться руками, делала всё сквозь марлю, но всё равно чувствовала его тепло.

— Что с тобой не так? — вдруг спросил он негромко, наблюдая за мной.

— Что?

— Мне интересно. Ты дергаешься, как будто одно прикосновение — это пытка. Расскажи, как такая недотрога, как ты, оказалась на шесте?

Глава 29

Я отвернулась, не желая видеть, как он анализирует меня, как препарирует каждое моё слово, как читает по моему лицу.

— Просто молчи, — выдохнула я. — Если хочешь дожить до утра — дай мне сделать перевязку. И не лезь ко мне.

Но он, конечно же, не замолчал.

— Я просто пытаюсь понять, — продолжил он, не отводя взгляда. — Ты что, боишься прикосновений?

— Замолчи! — я рванула бинт слишком резко, и он зашипел от боли, когда ткань натянулась на рану. — Это не твое дело!

— Объясни, — сказал он мягче, чем прежде, но от этого только хуже. — Скажи хоть слово правды.

Я пыталась сосредоточиться на бинтах. На белых полосках ткани, которые нужно было намотать ровно, туго, чтобы остановить кровотечение. Но руки у меня дрожали, бинт всё время соскальзывал. Я чувствовала, как у меня внутри всё сжимается от напряжения.

— Ты можешь мне рассказать, — сказал он тихо. — Я же тебя не укушу.

Я отвернулась. Слёзы жгли мне глаза.

— У тебя не получиться залезть мне в душу, — прошептала я. — Ты привык всё брать силой, но есть вещи, которые ты не возьмёшь.

— Почему? — он наклонился чуть ближе, и я почувствовала его дыхание у себя на щеке. — Что с тобой сделали, кукла?

Я резко обернулась к нему, и наши лица оказались слишком близко.

— Я не твоя кукла! — выкрикнула я. — И я ничего не обязана тебе говорить! Ты можешь запереть меня в этом чертовом доме, но ты не имеешь права меня трогать! Ты можешь сколько угодно спрашивать, но ты ничего не узнаешь обо мне! Никогда!

Его глаза метнулись по моему лицу — от глаз к губам, от губ обратно к глазам. Я оттолкнула его плечо слишком грубо, и он застонал от боли.

— Всё. Я закончила, — выдохнула я и отскочила назад, будто от огня. — Перевязка сделана, живи сколько сможешь.

Алекс тяжело дышал, стиснув зубы, но взгляд его всё ещё впивался в меня, цеплялся, будто не отпускал.

— Хочешь поговорить по душам? — сказала я, чувствуя, что злость не отпускает. — Тогда лучше расскажи мне, кто такая Лиза. Ну давай, выкладывай. Что, уже не хочешь?

На этих словах всё в нём изменилось. Будто щёлкнул выключатель. Его лицо мгновенно стало другим: взгляд потух, челюсть напряглась, губы сжались в тонкую линию. Он даже дышать стал иначе — медленнее, тяжелее.

— Не смей, — сказал он тихо, но так, что у меня пробежали мурашки. — Не смей даже произносить её имя.

Я хорошо помнила, как всего несколько часов назад он взбесился, увидев, что я разбила ту чёртову рамку. Как в его глазах тогда мелькнуло что-то, чего я раньше за ним не замечала — не ярость, не угроза, а… боль. Такая, от которой у него дрожали руки, а голос срывался на крик.

— Ты орал на меня за фотографию, — я нарочно сделала голос спокойным, хотя внутри всё сжималось от напряжения, — Грозился меня убить… Что же там было, а? Почему ты сразу задергался, как ненормальный? Это её фотография там была, да? Лизы?

Он сжал челюсти так сильно, что я услышала скрип зубов. Он молчал, но молчание это было красноречивее любого признания.

— Ну? — я не отступала. Не могла остановиться, хотя понимала, что играю с огнём. — Почему ты хранишь её фото в золотых рамках, как икону? Кто она тебе? Жена? Любовница? — я резко прищурилась, вцепляясь глазами в его лицо. — И куда она делась, рассказывай! Не смогла жить с таким бешеным психом, как ты, и сбежала из вашего гнездышка, которое больше напоминает тюрьму?

Его лицо исказилось — в нём мелькнуло что-то дикое, несдержанное. И впервые