Без права на прощение - Злата Зорич

мать, брата… — Алекс скривился, словно переживал все это второй раз. — Они сделали это демонстративно. Чтобы я видел. Чтобы я запомнил. И этим породили чудовище. Я не мог остановиться пока не накажу их всех. Пока не заставлю каждого заплатить сполна. После этого, конечно, я не мог остаться нормальным человеком…

Он замолчал на секунду, сглотнул. Я смотрела на него искоса и видела, как напряглись его скулы.

— Да, пройдя по этому пути, я превратился в монстра, — он кивнул, заранее соглашаясь со всеми обвинениями в свой адрес без тени возражений. — Но я стал им не сразу. И, поверь, точно не по своей воле.

Он замолчал надолго. В доме стояла такая тишина, что я слышала, как потрескивает батарея и как в темноте, за окном, завывает ветер.

— Я остался один. Совсем один. Ты понимаешь, что это значит? — он открыл глаза и уставился на меня. — Нет. Ты не понимаешь. Никогда не поймёшь. Жить в доме, где каждое фото — это мёртвые лица.

Он замолчал на секунду, а потом добавил тихо:

— С тех пор я живу с тем, — сказал он медленно, — что не уберёг. С тем, что моя жизнь стоила ей её жизни. Это невыносимо тяжелый груз…

Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть эти слова, но они уже прозвучали.

— Так что не смей рассказывать мне, каково это — любить. Я знаю это получше тебя. Я видел, как гаснет свет в глазах у любимой женщины. И я поклялся, что никогда больше не позволю никаким наглым ублюдкам отнять у меня хоть что-то.

Он продолжал смотреть на меня — глазами человека, которого лишили всего, кроме жажды мщения.

Его слова будто сорвали плёнку — и я увидела, что за всей его яростью, злостью, угрозами, шрамами — зияет черная дыра.

Он отвернулся к окну, за которым стеной стоял темный лес.

— Так что можешь даже не пытаться залезть в мою душу, — добавил он уже тише. — Там ничего нет.

Глава 31

Я молчала под тяжелым впечатлением от этой истории. Я не знала, что сказать в ответ. Слова утешения? Они не помогут. Не знала, зачем он мне всё это сказал. Может, захотел выплеснуть весь этот мрак. А может — ждал от меня чего-то.

И вдруг я услышала свой собственный голос:

— Думаешь, я не понимаю, что это такое — остаться совсем одной?

— Ты? — Алекс усмехнулся. — Что ты вообще можешь понимать? Девчонка, которая залезла на шест ради легких денег…

— Ты не знаешь, какая у меня была жизнь, ты не знаешь мою историю, — я сжала руки в кулаки. — Что привело меня туда, где я оказалась… Ты потерял свою семью, а у меня вообще не было семьи. Ты потерял любовь, а у меня ее отняли… Ты потерял свое блестящее будущее, а я была той, у кого нет и не может быть будущего. Я мечтала только об одном — сбежать из ада, в котором мне приходилось жить. И я сбежала.

Я подняла глаза и встретилась с его взглядом.

— Ты пытаешься оправдать свою жестокость тем, что с тобой когда-то поступили жестоко. Но ты забываешь о том, что у каждого человека своя боль!

Я замолчала, и в этот момент стало так тихо, что я услышала, как гудит ветер за стеклом.

— Поэтому не думай, что ты один такой проклятый, Алекс, — выдохнула я. — У каждого человека своя тьма.

Он долго молчал. Его лицо изменилось — в нём не было ни злости, ни привычной хищной ухмылки. Только усталость.

— Ты думаешь, это одно и то же? — наконец сказал он.

— Нет, — ответила я тихо. — Я думаю, что не стоит сравнивать и мериться трагедиями. Вот и все.

Я отвернулась, не выдержав его взгляда. В груди что-то сжалось, и мне захотелось выпить. Я потянулась к бутылке и сделала глоток, не чувствуя вкуса.

Мы сидели рядом, совсем близко — среди разбитой мебели и осколков, но каждый в своей пропасти. Может, именно это и роднило нас — мы оба слишком хорошо знали, каково это — быть изломанным до основания и оставленным.

— Когда мне было двенадцать, моя мать просто… исчезла, — вдруг, неожиданно даже для самой себя, я продолжила говорить. — Однажды вечером просто ушла из дома — и не вернулась. За все эти годы от нее не было ни звонка, ни письма. Ничего. Отчим говорил, что она сбежала к другому мужчине. Бросила нас.

Я нервно облизнула губы, пальцы сами собой начали царапать колено.

— Мне тогда пришлось взять на себя моего младшего брата. Годовалого малыша. Сопливого, беспомощного, вечно орущего. Я сама была ребёнком, Алекс. А уже должна была заменить ему мать. Я носила его на руках, кормила, укладывала спать.

Я зажмурилась. В висках колотилось, в горле жгло.

— Отчим… — я запнулась, потому что слова застряли. — Он покупал еду, иногда брал брата на руки. Но в остальное время — пил. Я почти не училась. Я готовила, стирала, таскала брата по врачам. Рано начала зарабатывать деньги. Все мои ровесницы гуляли, красились, катались на велосипедах. А я жила в режиме: школа — дом — ребёнок. И больше ничего. Ты понимаешь? Мне двенадцать — а я уже ненавижу себя, ненавижу весь мир, ненавижу её. Мою мать, которая просто… исчезла.

Я всхлипнула, но тут же сжала зубы, чтобы не сорваться в истерику. Резко сделала большой глоток из бутылки, чтобы не сказать лишнего. Я не хотела рассказывать Алексу о самом страшном. Об этом знал только один человек — Ник.

Я не хотела плакать прямо у него на глазах. Я не нуждалась в его фальшивой жалости.

Я просто сказала:

— Так что не думай, что ты один такой несчастный, Алекс. Не думай, будто ты один знаешь, что такое потерять всё. У меня тоже был свой ад. Просто другой. У тебя хотя бы были любящие родители, деньги, университет, невеста, дом, — прошептала я, и в глазах защипало. — А у меня же… у меня ничего не было.

Я подняла глаза и уставилась в тёмное окно. Только лес за стеклом был безмолвным свидетелем нашего откровенного разговора. Я прикусила губу, чувствуя, как внутри всё скручивает от боли. Я так давно не вспоминала свою прошлую жизнь, а этими рассказами только разбередила в себе воспоминания.

Я снова вспомнила о брате. О том, что обещала его забрать. Если я сгину в этом доме, рядом с полусумасшедшим бандитом, кто позаботиться о нем?

— Вот и вся