Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

никому, даже если бы мне приставили к виску пистолет. Марк разрушил мою душу. Эти люди угрожали моему телу. Почему-то второе казалось менее страшным. Может, потому что синяки сходят. Шрамы бледнеют. Боль тела можно измерить, переждать, пережить. А пустота внутри не заживает. Она просто учится говорить твоим голосом.

Рик… Энрико. Он однажды сказал это так, будто заранее знал, что я упрямо сокращу его имя до короткого, почти безобидного варианта.

— Энрико — для врагов. Ты не враг. Зови меня Рик.

Я тогда посмотрела на него с тем самым выражением, которое в обычной жизни, возможно, стоило бы назвать презрением, а здесь — только способом не развалиться окончательно.

— Я не уверена, что мы друзья, Рик.

Он усмехнулся, будто ждал именно этого.

— И не надо. Достаточно, что ты живая и язвительная. Я к такому привык.

Постепенно мы и правда начали… общаться. Если это можно было назвать дружбой. В месте, где любое доверие могло оказаться ловушкой, даже простое человеческое участие выглядело подозрительно. И всё же Рик приносил мне еду, книги, иногда сигареты, хотя я не просила. Сигареты я не брала принципиально — не потому, что была сильной, а потому что не хотела превращать чужую заботу в ещё одну зависимость.

Иногда он появлялся в гостиной и валился в кресло напротив, закидывая ноги на стол с таким видом, будто жил здесь не меньше остальных. Марианна каждый раз смотрела на него с таким спокойным, холодным возмущением, что даже воздух вокруг, казалось, звенел. Он это замечал, но только ухмылялся. И мы говорили — обо всём и ни о чём.

О книгах. О погоде. О том, какая здесь отвратительная кофе-машина. О море за окнами, которое каждое утро выглядело то слишком красивым, то слишком равнодушным.

И, конечно, о Маттео.

— Он не такой, как ты думаешь, — повторял Рик снова и снова. Иногда — устало. Иногда — раздражённо. Иногда — так, будто убеждал не меня, а самого себя.

Я поднимала на него бровь.

— Конечно. Он просто добрый мафиози, который «убирает» людей по праздникам.

Рик мрачнел, но не срывался.

— Ты не знаешь, что он делает и почему.

— А ты знаешь?

Он на секунду замолкал. Слишком надолго, чтобы это можно было счесть случайностью.

— Не всё, — наконец отвечал он. И в этих двух словах было больше правды, чем он хотел бы мне дать. — Но он держит слово.

Я усмехалась, не веря ни единому слогу.

— Держит слово? Впечатляющая характеристика для человека, который похитил меня.

Рик отвёл взгляд. В его лице мелькнуло что-то неловкое, почти виноватое.

— Он обещал, что тебя не тронут. И пока…

— Пока я жива, да, — закончила я за него сухо.

Мы замолчали.

И в этой тишине вдруг стало ясно: он боится не меньше моего. Просто его страх давно стал частью быта. Чистой, привычной, встроенной в кости. Я же ещё пыталась сопротивляться. А он, похоже, давно научился жить внутри этого страха, как в слишком тесной комнате без окон.

Мысль о побеге не уходила ни на день.

Я проверяла двери. Проверяла окна. Проверяла замки. Проверяла даже шкафы — глупо, но отчаяние вообще любит глупые идеи, особенно когда все разумные уже сгорели. Всё было закрыто. Не просто закрыто — продумано. Дом стоял на отшибе, высоко и одиноко, как чужая мысль: скалы, море, ветер и ни одной живой души на километры вокруг. Панорамные окна только подтверждали очевидное: соседей нет. Свидетелей нет. Случайных машин тоже нет. Если бы я закричала, мой крик просто утонул бы в ветре.

Однажды я не выдержала и сказала это вслух:

— Даже если бы я вышла… куда я побегу? В море?

Рик, сидевший с чашкой кофе у окна, не отрываясь от какой-то газеты, даже не поднял головы.

— В море — красиво. Но неэффективно.

Я хмыкнула.

— Спасибо за честность.

— Пожалуйста, — отозвался он с невозмутимостью человека, который действительно считал это достоинством. — Я честный похититель.

Я швырнула в него книжкой. Он поймал её одной рукой, не моргнув.

Так прошло два месяца.

Тело окрепло. Ссадины зажили, оставив после себя только бледные, почти невидимые следы. Я всё ещё просыпалась по ночам от собственного дыхания, но уже реже. Всё ещё вздрагивала от громких звуков, но уже не каждый раз. И больше всего ненавидела именно это — привыкание. Организм предаёт быстро. Он учится выживать раньше, чем ты успеваешь решить, хочешь ли вообще продолжать.

Однажды утром Рик ворвался в мою комнату с таким видом, будто принёс невесть какое счастье, а не бутылку шампанского.

— Вставай, принцесса! У нас годовщина! Два месяца с того дня, как ты решила протаранить отбойник!

Он дёрнул за край одеяла и бесцеремонно стянул его вниз.

Я со стоном натянула подушку на голову.

— Рик, сейчас утро.

— Именно. Самое время радоваться жизни.

Я выглянула из-под подушки и с ненавистью уставилась на него.

— Я не пью.

— Зануда, — без тени раскаяния сказал он.

— Господи, Рик, сейчас полдевятого утра! И вообще я уже говорила, я не пью.

Это была не прихоть и не поза. Отношение к алкоголю у меня было категорически отрицательным, слишком категорически, чтобы кто-то в этом доме позволил себе шутить на эту тему.

Но Рик, разумеется, только шире улыбнулся.

Он с характерным хлопком открыл бутылку. Я вздрогнула от неожиданности, а он посмотрел на меня так, словно добился именно этого.

Игристое зашипело в бокале — почти весело, почти издевательски.

— Зануда, — повторил он, делая большой глоток прямо из бутылки.

— Иди к чёрту! — я схватила подушку и запустила в него.

Он ловко поймал её и, не удержавшись, рассмеялся.

— Вот это ты зря.

Следующее произошло слишком быстро. Он подошёл, резко, легко, как будто я действительно ничего не весила, перехватил меня за талию и закинул себе на плечо.

Я ахнула от возмущения и мгновенно попыталась вырваться.

— Рик! Ты совсем рехнулся?!

— Сейчас ты за всё ответишь, — сказал он с совершенно фальшивой мрачностью.

И только тогда до меня дошло, что он тащит меня к лестнице, ведущей в цоколь.

— Нет, нет, нет, только не бассейн! — я начала извиваться, но он держал меня слишком уверенно. У него явно была отличная физическая подготовка, и это было бесчестно. — Рик, я серьёзно!

— Уверен, — невозмутимо откликнулся он.