Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

Ещё через мгновение я уже летела в прохладную воду.

Холод ударил в грудь, выбил дыхание, заставил на секунду забыть обо всём. А потом он прыгнул следом, подняв кучу брызг, и мы оба ушли под воду.

Когда я вынырнула, откашлялась и отпихнула его ладонью в плечо, меня вдруг накрыло совершенно дурацкое, почти опасное чувство. На несколько секунд я забыла, кто мы такие. Похититель и жертва. Охранник и пленница. Дом, в котором нет выхода. Всё это отступило куда-то на край сознания.

Мы плескались, толкались, смеялись, как идиоты, и пытались утопить друг друга не по-настоящему, а смехом, всплесками, водой, которая летела в лицо, в глаза, в волосы.

Я смеялась так, как не смеялась уже месяцы.

И это было почти страшно, потому что слишком напоминало нормальную жизнь.

— Видишь? — Рик откинул мокрые волосы назад. — Жива. Даже счастлива.

— Я счастлива от мысли, что утоплю тебя, — сказала я и брызнула ему прямо в лицо.

Он фыркнул, зажмурился, вытер глаза рукой и с показной обидой проговорил:

— Жестокая.

— Я учусь у лучших.

Мы снова засмеялись — и в этот момент смех оборвался резко, почти физически, словно кто-то перерезал тонкую нить.

В дверном проёме, ведущем в бассейн, стояла тёмная фигура.

Маттео.

Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Расстёгнутая рубашка, тень щетины на челюсти, усталые глаза, в которых не было ни капли мягкости. Вода стекала с моих волос на плечи, и я вдруг почувствовала, что дрожу — не то от холода, не то от его присутствия.

Маттео прислонился к косяку, не входя внутрь, словно даже сам воздух бассейна был ему неприятен. Он смотрел на нас молча, и это молчание оказалось куда тяжелее любого окрика.

— Вам по десять лет? — наконец сухо спросил он.

Я выпрямилась в воде, вытерла лицо ладонью и, не успев толком подумать, улыбнулась ему дерзко, почти вызывающе.

— И кто тут у нас теперь зануда? — я посмотрела на Рика.

Всё замерло.

На лице Маттео промелькнуло что-то краткое и неуловимое — удивление, раздражение, возможно, даже тень чего-то ещё, чему я не смогла подобрать название. Он перевёл взгляд на Рика.

И Рик, который обычно умел отшучиваться, отводить удар или гасить любое напряжение, впервые за всё время выглядел виноватым.

— В кабинет. Живо, — сказал Маттео тихо.

Но именно это «тихо» прозвучало страшнее любого крика.

— Нам нужно серьёзно поговорить.

Рик сглотнул и кивнул.

— Да, босс.

Маттео бросил на меня последний взгляд — короткий, тяжёлый, колючий. Он не задержался на мокрых волосах, не скользнул по плечам, не остановился на моей вызывающей улыбке. Этот взгляд был другим. Не любопытным и не равнодушным. Скорее таким, каким проверяют, всё ли на месте. Или как будто решают что-то очень неприятное, но неизбежное.

Потом он развернулся и ушёл.

Атмосфера в доме изменилась мгновенно.

Будто кто-то захлопнул дверь не в кабинет, а в целую эпоху. Веселье исчезло, растворилось без следа, оставив после себя только сырой воздух, тревогу и привкус надвигающейся беды.

Они пробыли в кабинете больше часа.

Я успела вытереться, переодеться, спуститься на кухню и сделать себе завтрак — чисто машинально. Хлеб. Сыр. Кофе. Руки дрожали, и я злилась на себя за это, за эту слабость, за это тело, которое так легко выдаёт страх. Я не должна была дрожать. Не из-за него. Не из-за них. Не после всего, что уже было.

Марианна оставила рядом с моей тарелкой фруктовую нарезку и так же бесшумно удалилась. Лилит мелькнула в дверях, остановилась на секунду, будто хотела что-то сказать, но, увидев моё лицо, передумала и исчезла так же быстро, как появилась.

Когда дверь кабинета наконец открылась, я подняла голову.

Первым вышел Рик.

Он не смотрел мне в глаза — вообще никуда не смотрел. Лицо у него было напряжённым, на лбу выступила испарина, хотя в доме было прохладно. Он прошёл мимо слишком быстро, почти бегом, словно хотел раствориться в коридоре и не существовать хотя бы несколько минут.

Следом вышел Маттео.

И он выглядел так, будто готов был сжечь этот дом дотла.

Я медленно поставила чашку на стол. Звук вышел слишком громким, резким, неестественным. Маттео остановился, и его взгляд упал на меня.

— Что случилось? — спросила я, заставляя голос звучать ровно.

Молчание растянулось.

Рик уже исчез в глубине коридора, и на кухне мы остались вдвоём. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

— Плохие новости, — наконец сказал Маттео.

Я прищурилась.

— Для кого?

Его челюсть напряглась. Казалось, он подбирал слова не потому, что не знал, что сказать, а потому, что любое слово было плохим.

— Для всех, — ответил он. — Особенно для тех, кто думает, что здесь можно устраивать вечеринки.

И в этот момент я поняла: то утро было последним, когда мы смеялись просто так.

Глава 11. Исповедь призрака

Маттео

Я родился в мире, который большинство людей считает ожившей сказкой из журналов о роскошной жизни. Но для меня этот мир всегда пах полынью, старой кожей и мертвыми деньгами. Наш семейный особняк, вросший в скалы Сицилии, был не просто домом — это была цитадель из безупречно вытесанного туфа, окруженная виноградниками, за которыми никогда не ухаживали руки владельцев.

Отец был политиком — человеком с лицом из серого гранита, чье рукопожатие в министерских кабинетах Рима весило больше, чем золотой слиток. Мать — светская дива с фарфоровой кожей, чья улыбка на обложках Vogue была такой же фальшивой и холодной, как бриллианты «Графф» на её шее.

Они были вершиной пищевой цепочки. Они были воплощением респектабельности. И они были абсолютно, пугающе мертвы внутри.

Мое детство было упаковано в кашемировые коконы и шелковые простыни. Отсутствие родительского тепла компенсировалось избытком вещей: швейцарскими моделями поездов, отлитыми из золота, и породистыми пони, чьи имена я забывал быстрее, чем они умирали. Моими настоящими родителями были гувернантки в накрахмаленных передниках. Их забота была стерильной, профессиональной и леденяще бездушной. Я рос в вакууме, где тишина была настолько плотной, что по утрам её хотелось резать ножом, чтобы просто вздохнуть.

В семь лет я впервые совершил преступление против своего статуса — перелез через кованую ограду заднего двора, распоров ладонь об острое копье забора. Кровь была настоящей. Она была первым ярким пятном в моей серой жизни. Мне просто хотелось увидеть мир без