Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

За высокими заборами вилл Сицилия не пахла жасмином. Я увидел изнанку: грязные лабиринты переулков, где воздух застоялся и смердел гнилью, рыбой и отчаянием. Нищета там не просто жила — она скалила зубы. В тех кварталах тебя могли избить просто за то, что твои туфли из телячьей кожи сияют ярче, чем солнце над Палермо.

Но страшнее всего было лицемерие. На ступенях величественных соборов, под сенью статуй святых, догнивали заживо калеки, протягивая скрюченные пальцы за милостыней. А через два квартала, в ресторанах с хрустальными люстрами, друзья моего отца объедались омарами под «Кристоффель», выбрасывая в помои больше, чем этот бедняк мог заработать за десятилетие. Эта дихотомия — роскошь, построенная на костях, — ударила по мне сильнее любого кулака.

Тогда же я нашел их. В заброшенном портовом складе, где пахло плесенью и солью. Группа мальчишек. Их глаза были старыми — так смотрят те, кто уже перестал ждать спасения и просто считает секунды до конца. Их было десять. Грязные, запуганные, они нашептали мне историю, от которой в жилах застыл лед. Они не были сиротами. Они были «товаром», собранным по лоскутам из разных стран. Тех, кого не успевали выгодно продать коллекционерам извращений, «утилизировали». В семь лет я не знал юридического значения этого слова, но его могильный холод я почувствовал кожей.

Среди них выделялся один мальчишка, мой ровесник. Кожа да кости, обтянутые грязным тряпьем. Он забился в самый темный угол и молчал, глядя на меня взглядом загнанного волка. Он не понимал ни слова по-итальянски. Впервые в жизни я почувствовал не брезгливость, которой меня прилежно учили, а жгучее, раздирающее грудь сострадание.

Я таскал им еду, потратил все свои накопления на лекарства и теплые одеяла. Но моя детская благотворительность захлебнулась в крови. Местные подростки-стервятники, озлобленные своей нищетой, выследили меня. Они избили меня до полусмерти, наслаждаясь хрустом ребер «маленького принца». Последнее, что я помню перед провалом в темноту: этот щуплый мальчишка, ради которого я рисковал всем, вылетает из тени и закрывает меня своим телом. Его худые локти и тихий шепот на непонятном языке — резкий, гортанный — врезались в мою память навсегда.

Я очнулся в стерильной белизне частной клиники. Под мерный писк мониторов родилась моя ненависть. Не к тем уличным псам, что сломали мне ребра — они были лишь продуктом системы. Моя ярость, холодная и острая как скальпель, обратилась на тех, кто ходил по этим головам в туфлях за три тысячи евро. На моих родителей.

Едва встав на ноги, я снова сбежал к складу. Принес еду, антисептики. Мальчик уже немного понимал мои жесты и обрывки итальянского. Его называли Энрико, хотя он шептал, что его имя — Артур, и он из далекой холодной России.

Я схватил его за плечи и пообещал, глядя прямо в глаза: «Я спасу вас. Мой отец — самый могущественный человек в городе. Он всё исправит».

Мой план был кристально чистым в своей детской наивности. На торжественном приеме в честь моего восьмого дня рождения, перед лицом министров и епископов, я громко заявил родителям: «Мне не нужны подарки. Я хочу, чтобы вы спасли мальчиков со склада в порту».

Отец даже не шелохнулся. Лишь погладил меня по голове и ответил, не отрываясь от бокала коллекционного вина:

— Хорошо, Маттео. Мы что-нибудь придумаем. Иди к гостям.

Я был окрылен. Я чувствовал себя героем.

Спустя два дня склад опустел. Энрико исчез. Стены были вымыты хлоркой, и ничто не напоминало о десяти парах глаз.

Истинная правда вскрылась, когда мне исполнилось четырнадцать. Отец решил, что наследнику пора заглянуть в «машинное отделение» семейного бизнеса. Я увидел гроссбухи, скрытые сервера и счета. И тогда я понял, что те самые улыбчивые люди на наших приемах жили на деньги от торговли плотью. Моя детская просьба не спасла детей. Она указала монстрам на «протечку». Я сам, своими руками, сдал их на бойню.

В тот день моя душа замолчала. Ненависть стала моим единственным компасом. Я начал учить структуру этого бизнеса с фанатизмом маньяка — не чтобы возглавить его, а чтобы вырезать эту опухоль под корень. В восемнадцать я вышел из дома, оставив на мраморном полу ключи от спорткаров и кредитки. Я ушел в трущобы ни с чем.

Первый год был чистым адом. Изнеженный принц учился убивать за кусок хлеба и спать на бетоне. Но вокруг меня начали собираться такие же — искалеченные, обозленные, не имеющие будущего. К двадцати годам нас было тридцать. Мы стали «Призраками Сицилии». Мы грабили тех, кто считал себя неприкасаемым, мы вырезали работорговцев целыми кланами и строили свою теневую империю на их пепле.

В двадцать один год Артур-Энрико нашел меня сам. Он узнал меня в баре Палермо, хотя я уже превратился в обросшую шрамами машину для убийства. С тех пор мы тени друг друга. Он — единственное, что связывает меня с человеком, которым я когда-то был.

Он рассказал, что произошло. После моего «признания» отец пристроил Энрико в приют — для страховки, на случай если я начну задавать вопросы. А остальных… тех, кто был слишком слаб или слишком много видел, расстреляли прямо там, среди плесневелых ящиков.

Эта вина — мой вечный двигатель. Сейчас мне тридцать один. Для Интерпола мы — самая опасная группировка Средиземноморья. Плевать. За двенадцать лет мы сделали то, на что у государства не хватило яиц:

Мы выжгли работорговлю на острове дотла.

Мы перекрыли наркотрафик, превратив порты в зону отчуждения для дилеров.

На «грязные» деньги мы построили школы, где детей учат не бояться будущего.

Мирные люди спят спокойно. Нас боятся только те, кто привык охотиться на слабых. Я думал, миссия закончена. Думал, что могу уйти в тень, сменив лицо и имя. Но прошлое не прощает дезертирства.

Прокурор Ким — пес, который годами кормился с рук моего отца, — сбежал в Россию. Он нашел брешь. Алекса. Брат Алекса был на том самом складе. Он ненавидел меня тихой, ядовитой ненавистью все эти годы, считая меня соучастником. Ким купил его, пообещав месть и гору золота в обмен на архив данных нашей сети.

У Алекса почти получилось. Мы перехватили его в ледяном Кемерово за шаг до встречи с Кимом. Мы «устранили» проблему, но флешки при нем не оказалось. И местная полиция под прикрытием Кима утверждает, что ничего не нашла.

Пока этот кусок пластика гуляет на свободе, моя империя — и все жизни,