Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

— Останови меня, Влада. Сейчас. Пока ещё не поздно.

Его голос прозвучал низко, хрипло, с надломом, в котором странным образом смешались приказ и мольба.

Он давал мне выбор.

Но это был не выбор. Это была последняя тонкая нить, за которую я ещё могла ухватиться, чтобы не сорваться в пропасть. И самое страшное заключалось в том, что я не хотела за неё хвататься.

Остановить его?

Зачем, если всё моё тело уже предало меня? Если кровь кипела так, что звенело в ушах, если каждая клетка требовала не спасения, а продолжения? Если я устала быть правильной, сильной, разумной? Если рядом с ним я впервые за долгое время чувствовала не пустоту, а нечто настолько яркое, что оно почти причиняло боль?

Вместо ответа я сама потянулась к нему.

Нашла его губы резко, жадно, отчаянно, как будто бросалась не в поцелуй, а в шторм. Сминая последние преграды, последнюю гордость, последнюю попытку сохранить лицо хотя бы перед самой собой.

В ту же секунду всё изменилось.

Контроль окончательно вернулся к нему.

Из его груди вырвался глухой, звериный звук — не то рык, не то сдавленный стон, — и уже через мгновение он подхватил меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Я успела только вцепиться в его плечи, и мир качнулся. Мы рухнули на диван — тёмный, глубокий, с бархатной обивкой цвета ночного изумруда. Он будто проглотил нас, скрыл от остального мира, оставив в этой комнате только жар, ткань, дыхание и безумие.

Мои пальцы дрожали, когда я расстёгивала пуговицы его рубашки. Я торопилась, путалась, почти злилась от нетерпения, и когда последняя пуговица поддалась, ткань соскользнула с его плеч и упала на пол. Идеально скроенная, дорогая, безупречная — как всё, что окружало его. Ненужная. Лишняя. Мешавшая.

Он избавил меня от одежды быстрее. Без церемоний, без лишней нежности, почти беспощадно. Но в этой поспешности не было унижения — только та же одержимость, которая уже горела во мне. Он раздевал не просто моё тело. Он срывал с меня остатки защиты, делал открытой, уязвимой, настоящей. И в какой-то момент эта уязвимость перестала быть слабостью. Она обернулась странной, пьянящей силой. Потому что я видела, как он смотрит.

Я лежала перед ним, и его взгляд медленно скользил по мне — от лица к шее, ниже, ещё ниже. Неторопливо. Тяжело. Так, будто он не просто рассматривал, а запоминал. Будто каждая моя дрожь, каждый вдох, каждая вспышка смущения были для него чем-то важным, почти личным. В расширенных зрачках я увидела отражение собственного безумия — и это почему-то окончательно добило меня.

Я не выдержала.

Схватила его за ремень, потянула к себе, не давая ему больше ни секунды на это мучительное созерцание.

Хватит.

Я больше не могла терпеть эту натянутую до предела тишину между прикосновениями. Эту лихорадку, эту томительную пытку ожиданием. Пальцы торопливо справились с пряжкой, с пуговицей, с молнией. Всё происходило почти бессвязно, жадно, на одном только инстинкте.

А в следующую секунду он уже был сверху.

Тяжесть его тела прижала меня к дивану, и от этого давления по позвоночнику пробежала дрожь. Одной рукой он перехватил мои запястья и поднял их над головой, фиксируя у спинки дивана. Это движение должно было испугать меня. Должно было напомнить, кто он и кто я. Кто здесь сильнее. Кто опаснее.

Но вместо страха я почувствовала вспышку жара.

Его вторая ладонь медленно скользнула вниз, между моих бёдер, туда, где я уже горела, сходя с ума от ожидания. Я задохнулась, когда его пальцы коснулись меня. Из груди вырвался стон — резкий, беспомощный, слишком откровенный. Я отвернула лицо, будто это могло скрыть, насколько сильно он на меня действует, но он и так всё знал. Чувствовал. Считывал без слов.

Он проверял меня. Не торопясь. Будто хотел убедиться в том, что я действительно хочу этого. Что это не страх, не шок, не слабость. И когда он понял, насколько я готова — дрожащая, нетерпеливая, растворяющаяся в собственном желании, — в его взгляде мелькнуло что-то почти мучительное.

А потом он вошёл в меня.

Сначала медленно. Осторожно. Почти невозможно нежно для человека вроде него.

Я замерла, чувствуя, как реальность рассыпается окончательно. Это было не просто физическое слияние. Это был удар по всем моим убеждениям сразу. Последняя трещина в стене, которую я возводила между нами. Последняя попытка дать мне отступить, если я захочу.

Но я не хотела.

Я обхватила его ногами, притягивая ближе, яснее любых слов давая понять: этого мало. Мне не нужна осторожность. Не нужна пощада. Не сейчас.

Он понял.

Я увидела, как меняется его лицо. Как рвётся тонкая нить самоконтроля. Как в нём просыпается что-то тёмное, долго сдерживаемое. И тогда он перестал щадить и себя, и меня.

Его движения стали глубже, жёстче, резче. Напряжение между нами взорвалось, превращаясь в нечто дикое, почти разрушительное. Каждый толчок отзывался во мне вспышкой жара, от которой темнело в глазах. Я уже не различала, где заканчиваются мои стоны и начинается его хриплое дыхание. Мы будто сражались друг с другом и одновременно спасали друг друга от какой-то внутренней пустоты, до которой страшно было дотронуться словами.

Чёрт…

Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного.

Марк был первым мужчиной, к которому я подпустила себя. Долгое время — единственным. С ним всё было правильно. Бережно. Нежно. Понятно. Наша близость напоминала тихую реку: ровную, спокойную, предсказуемую. В ней было уважение, была привязанность, было тепло. Но никогда — этого безумного, сокрушительного огня, который сейчас разрывал меня изнутри.

Я всегда думала, что такая страсть существует только в книгах. Что это преувеличение, литературная выдумка, красивая ложь, придуманная для женщин, которым не хватает драмы. Я считала, что настоящая жизнь устроена иначе. Сдержаннее. Тише. Без этой животной тяги, от которой трещат кости и рушится самоуважение.

Оказалось, я ничего не знала.

Страсть была реальной.

И сейчас она была здесь. Во мне. На мне. В его тёмном, сорвавшемся взгляде. В грубости его рук. В том, как моё тело отвечало ему с пугающей готовностью.

И как, скажите мне, после этого его ненавидеть?

Как ненавидеть человека, который показал мне эту тёмную, грязную, невыносимо живую правду о самой себе?

Когда всё закончилось, я долго не могла прийти в себя.

Тело ещё