Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

не произнося почти ни слова. Город жил своей собственной жизнью: шумные улицы, открытые кафе, мотоциклы, смех, музыка, вспыхивающие огни. Он действительно не спал. Особенно у моря, где было людно даже ночью, а воздух был пропитан солью, жарой и каким-то неуловимым, почти праздничным беспокойством.

Я смотрела в окно и пыталась запомнить всё: повороты улиц, силуэты домов, свет фонарей, расплывающийся на стекле. Как будто это могло что-то изменить. Как будто я хотела удержать в памяти всё, что связано с этим городом и этим человеком.

Маттео первым нарушил молчание. Он убавил громкость музыки, словно заранее приготовился к разговору.

— Тебе придётся уехать домой.

Слова вошли в меня, как тонкая, точная игла. Не больно сразу — но достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло.

Я почувствовала укол разочарования и не стала его прятать.

Хотелось остаться здесь. С ним. Хотелось понять, что скрывается за этой холодностью, что сломало его изнутри, что заставило построить вокруг себя столько стен. И, как бы безумно это ни звучало, мне казалось, что я могла бы помочь ему. Залечить его раны. Так же, как он, не подозревая об этом, начал лечить мои.

А может, я просто боялась возвращения. Боялась мира, в котором снова окажусь наедине с собой, со своей болью, со своей пустотой. Боялась жизни, в которой мне давно не хотелось участвовать.

Он посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Следи, пожалуйста, за дорогой, — сказала я с лёгкой улыбкой.

И только тогда заметила, как он едва заметно усмехнулся. По-настоящему. Искренне. Впервые с момента нашего знакомства.

От этого мне стало и теплее, и больнее одновременно.

— И когда отправка? — спросила я после паузы.

— Как можно скорее.

Я повернула к нему голову.

— Так не терпится от меня избавиться?

Он резко съехал с дороги и остановил машину.

Мы вышли наружу. Ночной воздух был резким и холодным, но небо — невероятно чистым. Мы оказались на краю скалы, где под ногами чернело море, тяжёлое и бесконечное. Внизу волны с глухим рокотом разбивались о камни. Над нами, в ясной темноте, горели звёзды.

Казалось, до них можно было дотянуться рукой.

Маттео молча опёрся на капот машины, затем неожиданно притянул меня к себе за руку так, что я оказалась спиной к его груди. Его ладонь легла на мою талию уверенно и крепко, и по телу тут же побежали мурашки.

Его горячее дыхание коснулось шеи, когда он тихо, почти лениво произнёс:

— Расслабься. Я не кусаюсь.

Мне понадобилось всё самообладание, чтобы не выдать, как сильно на меня действует его голос, его близость, его запах.

— Жаль, — ответила я с бравадой, которой сама не вполне верила.

Я почувствовала его усмешку у самого уха.

— Если хочешь, можем исправить.

Его губы коснулись мочки уха, лёгким, дразнящим укусом. Я дёрнулась, попыталась развернуться, но он не позволил. Одна рука крепко держала меня за талию, вторая убрала волосы с шеи, открывая кожу его поцелуям.

Он прошёлся по ней короткими, жгучими прикосновениями, и с каждым следующим поцелуем его дыхание становилось всё более сбивчивым. Я чувствовала это кожей, каждой клеткой. И понимала: действую на него не меньше, чем он на меня.

— Что ты делаешь со мной? — Его голос стал низким, хриплым, будто он сам едва контролировал себя.

Он развернул меня лицом к себе. Пальцы скользнули в мои волосы на затылке, слегка оттягивая голову назад, другой рукой он нежно, почти невесомо провёл по щеке.

А потом поцеловал.

Сильнее. Глубже. Напористее, чем в первый раз. В этом поцелуе уже не было места осторожности. Он был жадным, отчаянным, и мне это нравилось — слишком сильно.

Я сама не заметила, как оказалась сидящей на капоте машины, обхватив его ногами. Его руки держали меня так крепко, словно он боялся отпустить хоть на мгновение. И даже сейчас, в его объятиях, мне его было мало. Катастрофически мало.

Я не представляла, как потом смогу вернуться к обычной жизни и делать вид, что ничего не произошло.

Солёный ветер хлестал по лицу, путал волосы, в которых всё ещё оставалось тепло его рук. Внизу, у подножия острых скал, море с гулким рокотом разбивалось о камни, словно пыталось добраться до нас. Два месяца назад я и представить не могла, что окажусь здесь, на краю чужой страны, глядя не на огни родного Кемерово, а в глубокие, как сама смерть, глаза человека, который сначала стал моим похитителем, а потом — самой опасной слабостью.

Мы стояли у капота его машины. Двигатель ещё не остыл и издавал тихие, прерывистые щелчки. Они странно совпадали с бешеным ритмом моего сердца.

Всего несколько минут назад в тесном салоне автомобильного мира перестал существовать весь остальной свет. Была только его кожа, его дыхание, его руки и эта пугающая близость, которая уже во второй раз стёрла между нами границу, отделявшую ненависть от чего-то гораздо более опасного.

Маттео достал сигарету и закурил. Огненный кончик на миг осветил резкие линии его лица. Он смотрел не на меня, а в сторону горизонта, туда, где чернота неба сливалась с чернотой воды.

— Сегодня утром я отвезу тебя в аэропорт, Владлена, — сказал он наконец. Голос был сухим, как треск прибоя о камни. — Документы готовы. Ты вернёшься домой.

Внутри что-то оборвалось.

Я ждала этих слов. Наверное, ещё с того самого дня, как оказалась здесь. Молила о них. Представляла, как услышу их и вздохну с облегчением. Но сейчас они ударили так, будто меня лишили не плена, а чего-то гораздо более важного.

Я вцепилась пальцами в холодный металл машины, чувствуя, как он прожигает ладони.

— Почему сейчас? — спросила я тихо. Голос почти дрогнул, но я удержала его.

Маттео повернулся ко мне. В его взгляде не было привычной холодности. Только глухая, тяжёлая ярость — и что-то ещё, гораздо более страшное: уязвимость.

— Потому что я становлюсь слабее, пока ты рядом, — сказал он. — Мой мир не прощает привязанностей. Он построен на крови и предательствах. Те, кто ищет моей головы, очень быстро поймут, что ты — моя слабость. Тебя не просто убьют. Тебя начнут ломать, чтобы добраться до меня. Я не позволю им использовать тебя.

Он сделал шаг ближе, почти коснувшись моей щеки, но в последний момент резко остановил себя, словно прикосновение могло выдать его сильнее, чем слова.

— Я отпускаю тебя не потому, что хочу, — сказал он. — А