Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

Рик спрятал флешку и коротко кивнул в сторону двери.

— Машина внизу.

Мы снова замолчали. Тишина между нами стала плотной, почти осязаемой.

— Прости за всё это, Владлена, — произнёс он наконец. Голос был сухим, почти официальным, но в нём чувствовалось что-то похожее на усталость. — За похищение, за то, что тебя втянули. Мы никогда не планировали тебе вредить. Нужно было просто переждать шторм. Но я понимаю, что это тебя не утешит.

Он говорил так, словно подводил итоги деловой операции. Без лишних слов, без лишних оправданий, без попытки выпросить прощение.

Потом посмотрел на меня уже совсем другим взглядом — неожиданно прямым и тихим.

— Я был рад познакомиться с тобой, — сказал он. — Хоть обстоятельства и были… не самыми лучшими.

Я опустила глаза и тут же подняла их снова.

— Я тоже.

Гордость — это, пожалуй, всё, что у меня осталось.

Щелчок замка прозвучал особенно громко. Рик ушёл.

А я осталась одна посреди своей квартиры — теперь уже чужой, пустой, мёртвой. Когда-то здесь пахло кофе, домом и привычной жизнью. Теперь всё казалось выцветшим и ненастоящим, как декорация после окончания спектакля.

В Кемерово меня ждала старая жизнь.

Но я уже знала: той Владлены, которая верила в любовь, честность и то, что люди не лгут друг другу в лицо, больше нет.

Она осталась там.

В холодном утреннем тумане.

В чужой стране.

И рядом с человеком, который так и не нашёл в себе сил сказать мне: останься.

Глава 16. Серые сумерки свободы

Последующие дни превратились в изнурительную попытку заставить себя жить так, будто ничего не произошло. Будто два месяца в чужом доме, под чужим небом, под внимательным, почти нечеловечески спокойным взглядом Маттео, не перевернули всё внутри. Будто его голос не въелся в память так глубоко, что я различала его даже в тишине собственной квартиры.

Кемерово встретило меня низким серым небом и терпким запахом угольной пыли — странным, сухим, колючим запахом дома, который раньше казался мне обыденным, а теперь ощущался как горький привкус свободы. Свободы, за которую я не просила. Свободы, которой не радовалась. Свободы, от которой хотелось не расправить плечи, а сжаться сильнее.

Я стояла посреди гостиной и смотрела на комнату так, будто меня занесло сюда по ошибке. Всё было на своих местах: диван у стены, журнальный столик, брошенный когда-то Марком плед, книжная полка с папками по проектам, ваза с засохшими ветками. И всё же квартира казалась декорацией к чужой жизни, в которой я когда-то играла главную роль, а потом внезапно забыла текст.

Мягкий ковёр под ногами колол босую кожу. Четыре месяца назад именно здесь мы с Марком ругались в последний раз — громко, зло, с тем особым отчаянием, которое появляется у людей, уже давно переставших слышать друг друга. Тогда я хлопнула дверью и решила, что худшее позади. Как же наивно это теперь звучало.

Два месяца. Шестьдесят дней. Порой мне казалось, что их было больше. Иногда — что всё случилось за одну ночь. Два месяца я была птицей в золотой, а временами и в очень холодной клетке Маттео. И самое страшное было не в решётках, не в охране, не в дверях, которые открывались только по чьей-то воле. Самое страшное заключалось в том, что в этой клетке я слишком часто чувствовала себя живой.

Я медленно подошла к зеркалу в прихожей.

Из него на меня смотрела женщина с тем же лицом, но с другими глазами. Щёки чуть впали, под скулы легла тень, кожа стала бледнее, а взгляд… в нём поселилось что-то, чего не было раньше. Не просто усталость. Не просто страх. Внутри глаз сидела тьма, которую не смыть горячим душем и не перекрыть тональным кремом.

Всего пару дней назад Маттео сам открыл дверь машины, посмотрел на меня так, будто хотел запомнить каждую черту моего лица, и тихо сказал:

«Иди, Влада. Ты свободна».

Эти слова должны были стать облегчением. Должны были обрушить на меня слёзы, дрожь, счастливое помешательство. Я должна была броситься прочь, не оглядываясь. Должна была бежать к людям, к закону, к привычному миру. Но вместо этого я сделала несколько шагов по разбитому асфальту, чувствуя, что часть меня осталась там — в его руках, в тишине его дома, в тяжёлом взгляде, который не просил и не приказывал, а просто ждал.

Телефон, который мне вернули, беспрерывно вибрировал и звенел от уведомлений, как будто мир решил навалиться на меня всем сразу. Друзья. Коллеги. Марк. Сообщения, пропущенные звонки, голосовые, короткие нервные фразы. Все они думали, что я исчезла по собственной прихоти. Что ушла в запой. Что сбежала от бывшего. Что переживаю нервный срыв. Каждый придумывал свою версию, удобную и безопасную. Никто не знал правды.

И я не была уверена, что когда-нибудь смогу её произнести вслух.

Сначала я просто сидела на кухне, глядя на экран телефона, пока свет из окна медленно менялся с холодного утреннего на бледно-серый. Потом всё-таки выбрала один номер.

— Алло, Марина? — мой голос прозвучал чужим, хриплым, будто я не разговаривала несколько недель.

Ответ пришёл почти мгновенно, слишком громкий, слишком живой.

— Влада?! Ты где была, чёрт тебя дери? Мы чуть в розыск не подали! Ты хоть понимаешь, что проект торгового центра горит?!

Я закрыла глаза и медленно выдохнула. Проект. Сроки. Плоттер. Правки. Всё это теперь казалось мелким и почти смешным, но мне нужно было за что-то ухватиться, иначе я рисковала провалиться обратно в ту бездонную тишину, в которой осталось слишком много Маттео.

— Я была… приболела, — соврала я после короткой паузы. — Сильно. Вернусь в офис сегодня.

Марина не поверила. Это было ясно по её молчанию, по тому, как она не стала сразу давить дальше. Но в её голосе прозвучало самое важное — не обида, а тревога.

— Только попробуй не прийти. Я тебя лично с дивана сдеру, — буркнула она уже мягче. — И без подробностей не отделяйся, поняла?

Я слабо усмехнулась.

— Поняла.

Когда разговор закончился, квартира снова провалилась в тишину. Я подошла к окну. Внизу, на улице, привычно спешили люди, по рельсам скрипел трамвай, на остановке кто-то поднимал воротник от ветра. Жизнь шла, не замечая моей внутренней катастрофы.

И почему-то мой взгляд снова и снова цеплялся за чёрные машины на дороге. Глупо. Почти стыдно. Он не