Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось в ледяной ком.

Хотелось схватить его за воротник, встряхнуть, заставить замолчать. Хотелось сказать, что мне всё равно, что будет дальше, если он рядом. Что опасность меня не пугает так, как пугает его уход.

Но я не сказала ничего.

Я лишь крепче сжала зубы и заставила себя выпрямиться.

— Хорошо, — выдохнула я, пряча боль за привычной маской равнодушия. — Раз ты так решил.

Ветер завыл громче, словно подхватывая наши слова и унося их в чёрную пустоту над морем. Мы стояли в шаге друг от друга, разделённые пропастью, которую он только что выкопал сам. И море внизу было единственным свидетелем нашей общей катастрофы.

Предрассветные сумерки окрасили всё вокруг в тусклый серый цвет. Мир будто выцвел. Когда мы подъехали к аэропорту, на востоке только начинало светлеть небо, похожее на свежий синяк.

Рик уже ждал у входа — неподвижный, мрачный, как тень, как напоминание о том, что скоро всё закончится.

Маттео заглушил мотор, но выходить не спешил. В салоне повисла такая тяжёлая тишина, что её, казалось, можно было потрогать.

Я ждала.

Ждала слов, которых не будет. Ждала хотя бы одного взгляда, который скажет больше, чем всё, что мы уже успели прожить. Но он молчал.

— Приехали, — коротко сказал Маттео, глядя прямо перед собой.

Его пальцы, всё ещё лежавшие на руле, побелели от напряжения.

— Да, — тихо ответила я. — Спасибо. За то, что отпускаешь.

Он наконец повернул голову. Лицо было непроницаемым, будто высеченным из камня.

— Прости, что всё вышло именно так. Тебе не стоило во всё это впутываться. В Кемерово ты будешь в безопасности. Рик проследит.

И это всё?

«Прости»?

Эти слова больно задели сильнее, чем если бы он накричал или ударил. Я ожидала чего угодно — ярости, просьбы остаться, хотя бы намёка на то тепло, которое вчера ещё жило в его глазах. Но передо мной снова был мой похититель. Холодный. Отстранённый. Недосягаемый.

— Не утруждайся извинениями, Маттео, — я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё разламывалось. — Я тоже постараюсь забыть эти два месяца как страшный сон.

Его челюсть напряглась. Желваки резко обозначились на щеках. Но он ничего не сказал. Только кивнул — коротко, почти механически, будто так и должно быть.

Я вышла из машины, не оглядываясь.

Утренний воздух сразу пробрал до костей. Рик шагнул ко мне, забирая сумку. За моей спиной уже взревел мотор.

Маттео уехал, не дожидаясь, пока я войду в здание.

— Готова? — негромко спросил Рик.

Я посмотрела на пустую дорогу, где ещё витал запах жжёной резины, и почувствовала, как сердце болезненно сжимается.

Но лицо моё осталось спокойным.

Я лишь твёрдо кивнула.

— Пошли. Мне пора домой.

Глава 15. Возвращение в пустую квартиру

Гул двигателей «Гольфстрима» стоял в ушах ровным, давящим фоном, будто кто-то накинул на мир плотную звуковую ткань, отрезав меня от всего живого. Я сидела у иллюминатора и смотрела, как под крылом самолёта проплывают слои облаков — тяжёлые, серебристые, подсвеченные багровым светом заходящего солнца. Они напоминали застывшую пену на тёмной воде. Красивую. Холодную. Безразличную.

Мы летели домой.

В Кемерово.

В город, из которого меня два месяца назад вырвали с корнем, как дерево из промёрзлой земли. Тогда я ещё верила, что моя жизнь — это понятная цепочка дней, привычек, людей и ошибок. Теперь же всё, что казалось прочным, рассыпалось в пыль. Я словно вернулась не домой, а в место, где мне предстояло заново собирать себя по осколкам.

Рик сидел напротив, развалившись в широком кожаном кресле так свободно, словно это был не частный самолёт, а его собственная гостиная. В пальцах он крутил стакан с янтарной жидкостью, и лёд в нём тихо позвякивал, создавая раздражающе спокойный ритм. За эти недели он стал для меня чем-то странным и не до конца понятным: не просто тюремщиком, не просто сопровождающим, а единственной нитью, которая удерживала меня от полного погружения в кошмар.

Он был из тех людей, у которых по лицу невозможно понять, шутят они или предупреждают.

— Чего притихла, Влада? — спросил он, прищурившись. В уголках глаз собрались насмешливые морщинки. — Неужели уже скучаешь по нашему гостеприимному итальянцу?

Я резко повернула к нему голову. К щекам мгновенно прилила кровь.

— О чём ты говоришь? Я мечтаю забыть этот кошмар.

Рик тихо хмыкнул, сделал глоток и чуть подался вперёд, понизив голос так, будто собирался сообщить мне государственную тайну.

— Да ладно тебе. Я же видел, как ты на него смотрела в последний вечер. Признай, Маттео тебе всё-таки понравился. Несмотря на весь этот антураж с похищением, в нём есть… шарм. Ты не смогла это проигнорировать.

Его слова попали точно в оголённый нерв. Я собиралась резко ответить, возмутиться, расставить все точки над «и», но вместо этого неожиданно для самой себя спросила совсем другое — то, что мучило меня все дни, проведённые в его поместье, и не давало покоя даже сейчас.

— Если он такой обаятельный, тогда расскажи мне о нём, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Кто он на самом деле? Откуда у него такая власть? Почему он… такой?

Рик замолчал.

Игривость исчезла из его взгляда мгновенно, будто её стёрли ладонью. Он долго смотрел на меня, изучающе и хмуро, словно прикидывал, сколько правды я вообще способна вынести.

— Знаешь, Влада, — наконец произнёс он, поставив стакан на столик. — На самом деле он хороший человек. Просто жизнь не оставила ему выбора, кроме как стать тем, кем он является сейчас. А больше тебе знать не надо. Для твоей же безопасности.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я снова отвернулась к иллюминатору, и внутри стало холоднее, чем за стеклом.

«Хороший человек».

Эта фраза звучала почти оскорбительно — или смешно, — если вспомнить, что именно этот «хороший человек» удерживал меня против воли, решал за меня, когда мне просыпаться, где жить и когда я смогу вернуться домой. И всё же в его взгляде было что-то, что не давало мне безоговорочно его ненавидеть.

Я помнила, как он замирал, глядя на море, будто в тёмной воде видел что-то, чего не позволял себе показать другим. Помнила осторожность его прикосновений, будто он боялся не меня удержать, а меня