Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

помнило его. Кожа горела там, где он касался. Внутри всё было слишком острым, слишком чувствительным, слишком настоящим. Мне хотелось сорвать с себя это ощущение и одновременно вцепиться в него, не отпускать, не позволять ему исчезнуть.

Я почти бегом ушла в ванную и встала под ледяной душ.

Холод ударил по коже так резко, что перехватило дыхание. Вода текла по лицу, по шее, по груди, по животу, но не могла смыть оставленный им жар. Она стекала по мне бесполезно, как будто я уже вся была пропитана им — его запахом, его прикосновениями, этим унизительным, невозможным воспоминанием о том, как сильно я его хотела.

Что я натворила?

Где женщина, которая клялась себе отомстить? Где та Владлена, что ненавидела его так искренне, так яростно? Неужели всё это можно было сломать несколькими поцелуями, несколькими движениями, или этим безумием?

— Уже пожалела?

Его голос прозвучал от дверного проёма и, несмотря на шум воды, ударил по нервам слишком отчётливо.

Я вздрогнула и обернулась.

Он стоял на фоне чёрного гранита ванной, обернув бёдра полотенцем. Влажные волосы были чуть растрёпаны, капли воды медленно скатывались по его груди. В этом было что-то настолько порочное, что я стиснула зубы от злости — на него, на себя, на собственное предательское тело.

— Пожалела? Нет, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скорее… мне стыдно.

Он нахмурился едва заметно.

— Стыдно?

Он подошёл ближе, не обращая внимания на ледяные брызги, и взял меня за подбородок, заставляя поднять глаза.

— Да! — слова вырвались слишком резко, почти срываясь на крик. — Ты на моих глазах убил человека. Ты похитил меня. Ты мой враг. Я должна ненавидеть тебя!

Каждое слово звучало как удар. По нему. По себе. По тому, что только что между нами произошло.

На его лице что-то дрогнуло.

Это было так быстро, что я едва уловила — тень боли, усталости или, может быть, чего-то ещё более страшного: понимания. Он ничего не сказал в ответ. Только шагнул ближе и на несколько коротких секунд прижался лбом к моему лбу.

Этот жест разрушил меня сильнее любой грубости.

В нём не было страсти. Не было власти. Не было ни победы, ни триумфа. Только какая-то тихая, почти невыносимая близость, от которой внутри всё болезненно сжалось.

А потом он отстранился и просто вышел, оставив меня одну — под ледяной водой, в чёрно-белой мраморной клетке, наедине с собственным стыдом.

Я медленно сползла по стене на пол, обхватив себя руками. Плитка была ледяной. Слёзы смешивались с водой, и я уже не понимала, от чего меня трясёт сильнее — от холода или от желания, которое всё ещё жило под кожей, как тлеющий уголь.

И именно тогда память ударила внезапно, ярко, почти болезненно.

Этот запах.

Сосновая хвоя. Горький дым табака.

Не сон.

Точно не сон.

Первая ночь, которую я вспомнила после аварии. Темнота, боль, тошнота, мутное сознание, провалы между явью и бредом. Я помнила, как кто-то сидел рядом. Как тёплая ладонь медленно скользила по моим волосам, успокаивая, не давая окончательно провалиться в панику. Тогда мой затуманенный разум дорисовал знакомый образ, подсунул лицо Марка, потому что так было проще. Так было безопаснее.

Но тело не обманулось.

Тело запомнило другой аромат.

Не Марк.

Он.

И второе воспоминание пришло следом — тихое, почти невесомое. Как кто-то поднимает меня на руки, когда я уснула в гостиной. Бережно, будто я была сделана из тонкого стекла. Как несёт в спальню, стараясь не разбудить.

Я тогда решила, что это был Рик.

Нет.

Это всегда был он.

От этого осознания в груди стало так тесно, что я прижала ладонь к рёбрам, словно могла удержать сердце на месте.

Но самое страшное прозрение ждало впереди.

Если бы не то убийство… если бы не Маттео… меня, возможно, уже не было бы.

Не потому, что он спас меня буквально. А потому, что до него я уже почти исчезла. Марк не убил меня физически, но растоптал так методично, так глубоко, что внутри давно не оставалось ничего живого. Я жила по инерции, дышала по привычке, двигалась потому, что так надо. Без вкуса, без желания, без огня.

А здесь, в плену, рядом с чудовищем, рядом с человеком, которого следовало бояться, я вдруг почувствовала в себе такой яростный голод к жизни, какого не знала никогда.

Это было чудовищно.

Это было неправильно.

Но это было правдой.

И этот огонь зажёг он.

Когда я наконец вышла из ванной, волосы ещё были влажными, а кожа — холодной, но внутри всё продолжало пылать. Я не знала, зачем иду к нему. За ответами? За новой ссорой? За признанием, которое сама себе не готова была произнести?

Я нашла его в кабинете.

Он сидел в кресле спиной ко мне, лицом к высокому окну, за которым сгущалась ночь. Его силуэт казался неподвижным, почти высеченным из тьмы. И почему-то от того, что он не смотрел на меня, мне стало легче. Я не была уверена, что смогу выдержать его взгляд сейчас — слишком прямой, слишком пронизывающий, слишком опасный. Казалось, он видел во мне всё: и стыд, и слабость, и это растущее, пугающее чувство, которое я пока не смела назвать.

Я остановилась в нескольких шагах и не решалась заговорить.

Тишину нарушил он.

Его голос прозвучал неожиданно мягко. Глухо. Отстранённо. Так, будто он говорил не со мной, а с призраком своего прошлого.

— Когда мне было, наверное, года четыре, я нашёл маленького умирающего птенца. Он лежал под деревом. Я принёс его домой, и когда отец увидел его, сказал, что это птенец ястреба. Он тогда много мне рассказал. Например, что ястребы всегда защищают своих птенцов. Даже ценой собственной жизни. Он объяснил, что нужно делать, чтобы тот выжил.

Маттео замолчал на мгновение, и в этой короткой паузе было больше боли, чем в любом признании.

— Это был первый и последний раз, когда мы с ним разговаривали как отец с сыном. И мне потом казалось, что в этом есть какой-то злой символизм. Когда я нашёл этого птенца, рядом не было родителей. Никого, кто бы его защитил.

Я сглотнула.

За его словами слышалось куда больше, чем он произносил вслух. Маленький мальчик, который однажды всё-таки поверил, что отец способен быть отцом. И почти сразу понял, что это был единственный раз.

— Мне очень жаль, Маттео, — тихо сказала я.

— Он выжил, — глухо