Его опасная наложница - Злата Алексеевна Ионова

— То есть, ты ничего не ощутила? — спросил он, и его лицо теперь было красным, как помидор.

Ирис пожала плечами, возвращаясь к книге.

— Ну, если только немного. Видела людей и сильнее.

Захар застыл. Он смотрел на неё, открывая и закрывая рот, но не мог вымолвить ни слова. Его лицо пылало, и он явно не знал, как реагировать.

— Я... — начал он и замолчал.

— Что? — спросила Ирис, не поднимая глаз.

— Ничего, — выдавил он и резко поднялся. — Мне пора.

Он развернулся и ушёл, оставляя её одну на камне с книгой.

Ирис проводила его взглядом, удивлённая его странным поведением.

«Что это с ним? — подумала она. — Сказал же, что только читала историю. Какое ещё ощутить?»

Но она отмахнулась от этой мысли и углубилась в чтение.

Она уже почти дочитала главу, когда в Сад Камней влетела запыхавшаяся Лисса.

— Госпожа! Госпожа! — кричала она на бегу. — Вас ищут! Его величество снова зовёт вас на Хальвет!

Ирис медленно подняла глаза от книги.

— Что? — переспросила она.

— На ещё одну ночь! — выпалила Лисса, не в силах сдержать улыбку. — Король зовёт вас на ещё одну ночь!

Ирис закрыла книгу и уставилась на служанку. Внутри неё смешались тысячи эмоций — удивление, смущение, странное волнение.

— На ещё одну? — переспросила она.

— Да! — Лисса подбежала к ней и схватила за руку. — Скорее! Нужно подготовиться!

Ирис позволила увести себя. Она шла, чувствуя, как внутри закипает что-то тёплое и незнакомое.

Её снова вели в королевские покои. И она не могла понять — это наказание или награда?

Глава 20. Вторая ночь

Вторая ночь была не просто страстной — она выжгла всё дотла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и сладкую боль в мышцах.

Днём на совете он был самим воплощением льда. Король сидел во главе дубового стола, его спина была прямой, как лезвие меча, а голос звучал ровно и безжизненно, когда он отдавал приказы о казнях и налогах. Он водил длинным пальцем по пергаменту с картами военных походов, ни разу не подняв глаз. Придворные подобострастно склоняли головы, шуршали бархатом мантий, но никто из них даже не посмел бы заподозрить, что под этой безупречной ледяной маской клокочет настоящее безумие. Оно ждало своего часа.

Час пробил, когда Ирис приблизилась к дверям его покоев. Тяжёлая створка ещё не успела закрыться за её спиной, как маска треснула со звуком ломающегося весеннего наста.

Он ждал прямо у входа, в тени гобелена. Не дав ей переступить порог, король шагнул вперёд одним хищным движением. Схватил за руку чуть выше локтя и рванул на себя так резко, что воздух выбило из груди Ирис, а каблук её туфли проскрежетал по паркету. Пальцы сомкнулись на её запястье — горячие, твёрдые, почти обжигающие сквозь тонкий шёлк перчатки. Она успела только испуганно ахнуть, прежде чем её впечатали в каменную грудь. Дверь за спиной захлопнулась сама собой от сквозняка — тяжёлый, гулкий удар дерева о дерево, от которого жалобно задрожали хрустальные подвески канделябров, осыпая их радужными искрами.

В его глазах — тех самых, голубых, холодных, как северное море зимой — теперь бушевал пожар. В прошлый раз, в первую ночь, в них плескалась осторожность. Он был почти нежен, боялся сделать лишний вдох, будто спугнёт редкую птицу. Сейчас — нет. От той сдержанности не осталось и горстки пепла. Его трясло крупной дрожью, словно туго натянутый лук перед выстрелом.

Про кровать он вспомнил спустя целую вечность.

Подхватил её на руки — легко, пугающе легко, словно вес придворного платья ничего для него не значил, — и швырнул на комод. Тяжёлое резное дерево протестующе скрипнуло, застонало под их весом. Одна из свечей в массивном подсвечнике покачнулась, пламя дрогнуло, и густая восковая капля сорвалась вниз, мгновенно въедаясь чёрным пятном в полировку красного дерева. Его пальцы впивались в её бёдра сквозь слои ткани — жадно, до синяков, которые завтра расцветут лиловыми цветами. Губы больше не спрашивали разрешения: они терзали её рот, оставляя саднящий след на нижней губе, спускались лихорадочной дорожкой по шее, выцеловывая ключицы и ныряя в вырез платья.

Ирис цеплялась за его плечи, чувствуя, как дорогие стежки трещат под её пальцами, а мир вокруг неё рушится с оглушительным треском. Шёлк корсета рвался с сухим хлопком. Свечи опрокинулись, разбрасывая горячие капли; книги градом слетели с полок, сбивая фарфоровые статуэтки. Где-то в дальних комнатах разбилась огромная напольная ваза — звонкий, рассыпающийся на тысячи осколков хрустальный звук повис в воздухе и тут же умер, забытый за ненадобностью.

Она потеряла счёт времени. Минуты? Часы? Время растворилось в душном сумраке комнаты, остались только ошпаривающие ощущения: тяжесть его рук, жар его дыхания на влажной коже, его голос, который срывался на хриплый рык, когда он шептал её имя. «Ирис». Не «миледи», не «госпожа», не холодное «леди Айвен» — просто Ирис. Будто он выдирал это слово из самой глубины своей грудной клетки, вместе с мясом и сухожилиями, вкладывая в него всю накопившуюся годами жажду.

А когда реальность начала медленно проступать сквозь кровавый туман перед глазами — когда она наконец пришла в себя, обнаружив, что комод остался где-то позади, а ноги касаются прохладного ворса ковра, хотя она совершенно не помнит этого перехода, — он уже уложил её на огромное ложе. Теперь движения изменились. Исчезла животная спешка. Теперь он входил в неё медленно, мучительно глубоко, так, что каждый его судорожный вздох отдавался в ней ответной дрожью, заставляя выгибаться дугой. Он смотрел на неё в упор, не отрывая потемневших зрачков, и в этом тёмном взгляде было столько первобытного обладания, что хотелось одновременно забиться под одеяло, спрятаться от стыда, и остаться здесь навсегда, пока смерть не разлучит их.

Ирис встретила рассвет одна, хотя тело всё ещё помнило его тяжесть.

Она лежала поперёк кровати на влажных, перекрученных простынях, чувствуя, как каждая мышца мелко вибрирует от усталости, а в голове