Изменой не считается - Юля Гром

Надо ехать в больницу. В какую? Голова совершенно не соображает. В лучшую, конечно же, где еще могут лечиться братья?! Я все еще надеюсь, что Алеша не умер, а ранен.

Выруливаю на дорогу и гоню, насколько это позволяет плотный поток. В руках тремор, горло сдавливает невидимая удавка. Стараюсь следить за дорогой, но мысли далеко отсюда.

По большому скоплению людей с камерами возле ворот больницы понимаю, что не ошиблась. Внаглую проезжаю к воротам и сигналю.

— Чего надо? — огрызается недовольный охранник.

— Пресса, — показываю ему удостоверение журналиста.

— И? Посмотри, сколько таких, как ты, — кивает он на толпу. — Пускать никого не велено.

— Сколько? — пускаю в ход безотказный козырь.

— Нисколько. Если пропущу, меня уволят, — разворачивается и уходит.

С трудом выискиваю парковочное место и пешком обхожу больницу вдоль забора. Ступни горят, может, есть раны, но сейчас я не обращаю внимания на такие мелочи. Решетки высокие, не перелезть, да и охрана вокруг больницы. Когда я замечаю у запасного выхода медсестер, что-то живо обсуждающих, подбегаю к ним.

— Эй, девчонки! — просунув свозь прутья руку, машу им, чтобы привлечь внимание.

Одна из девушек, заметив меня, неспешно подходит к забору.

— Что вы хотели? — спрашивает она.

— Помоги, пожалуйста. Мне надо пройти в больницу. Я отблагодарю.

— Не могу, приказ никого не пускать. Видела, какой дурдом у входа творится? Рисковать работой не стану.

— Подожди, — хватаю ее за рукав, когда медсестра порывается уйти. — Ты можешь узнать о состоянии пациента? — протягиваю ей несколько купюр.

Девушка, взяв деньги, идет в больницу. Минуты, пока ее нет, кажутся невыносимой вечностью. Сажусь на бордюр. Мой белый костюм, наверное, уже ничего не спасет. А мне его стилисту еще надо вернуть. Наверное, странно, что сейчас я думаю о таких глупостях, но фиксация на глупых мелочах помогает не сойти с ума.

Увидев, как медсестра выходит из больницы и направляется ко мне, вскакиваю и бросаюсь к забору. Едва не упав от головокружения, намертво хватаюсь за металлические прутья.

— Ну что? Говори же быстрее, — еще немного и я в обморок упаду, если сейчас же не узнаю, как мой Леша.

— У него только закончилась операция. Вроде ранение легкое.

— Значит, он живой?! — почти перехожу на крик.

— Ну как бы мертвых не оперируют, — язвительно заявив, разворачивается и уходит.

Прижавшись к холодному металлу лбом, молча глотаю слезы. Словно вынырнув из воды, смогла сделать первый вздох полной грудью.

Жив. Леша жив. Идиоты все напутали.

Через пару часов вижу, как в плотном окружении охраны из больницы выходит Михаил. Мне кажется, что рядом с ним идет Алексей. Или мое воспаленное воображение так хочет увидеть любимого мужчину, что в каждом видит его.

— Леша!!! — ору во все горло, но мои крики теряются в общем шуме. Прыгаю на месте в надежде хоть что-то разглядеть, но с моим невысоким ростом это крайне сложно.

Через секунду кортеж Ермаковых покидает территорию больницы, а мне остается лишь смотреть ему вслед. В полной растерянности возвращаюсь в машину. Нервное напряжение понемногу спадает, меня начинает знобить. Я закрываю глаза, делаю протяжный выдох, сердце начинает биться ровнее.

Алексей живой. Это самое важное. Остальное ерунда. Мне до дрожи хочется его увидеть, обнять, прижаться к горячему телу. Но я же не могу заявиться в дом к Ермаковым или… могу?

Глава 26

— Леш, тебе удобно? — Эмилия помогает мне лечь.

— Все хорошо, — натужно улыбаюсь.

— Может, тебе принести поесть или попить? Чего ты хочешь?

— Чтобы ты уже спать пошла. Мне, конечно, приятно внимание, но ты перебарщиваешь. Меня в руку ранили, а не в ногу. Я и сам до кухни дойду.

— Нет, ты что! Позови — и я приду. Ладно?

— Утром медсестра рану перевяжет. И достаточно.

— Может, надо температуру измерить? — не успокаивается она.

— Сейчас петь начну, если ты не уйдешь.

— Все, все, ухожу. Только не пой.

— Трюф, дружище, ты всю кровать занял. Подвинься, — ложусь удобнее под недовольным взглядом пса. — Не злись. Кто сегодня пулю получил? А? — чешу ему за ухом. — Мне полагается поспать с комфортом.

Хоть ранение и пустяковое, но рана начинает ныть. Спускаться на первый этаж за обезболивающим лень.

— Совсем мы с тобой одни, Трюфель. Вот и Васаби нас бросила, — пес смотрит на меня грустными глазами и кладет морду на живот. — Не понравились мы ей.

Когда здоровье подводит, я чувствую себя особенно одиноким. Вокруг меня всегда много людей, но тоску в душе ничего не заглушает. Я очень люблю брата и отца. Ни разу они ни словом, ни делом не напомнили мне, что я по крови чужой. Но я почему-то себе не позволяю забыть об этом.

Люблю окружать себя людьми. Люблю шумные компании и женщин, но это тоже все суррогат, обезболивающее. Принял — и пару часов тебе хорошо. А причину боли не лечит, и она возвращается с новой силой. Я везде чувствую себя одиноким. Если даже родная мать бросила, за что же посторонним людям любить меня. Эта боль глубоким шрамом пролегла в моем сердце и затягиваться не собирается. Только с Агатой я, пожалуй, впервые в жизни почувствовал себя на своем законном месте.

Нашел такую же неприкаянную одинокую душу. Безумно захотелось ради нее что-то делать, заботиться, оберегать. Хотелось мчаться к ней, бросив все дела. Вдыхать ее дурманящий аромат, сходить с ума от наслаждения. Закрыв глаза, улетаю в ее раздолбанную однушку. Там пахнет шоколадом, тепло и уютно. Мне было там очень хорошо. А теперь пусто. Сам себе удивляюсь. Почему я так быстро прикипел к Агате?

Может, она права, когда сказала, что зацепила меня своей недоступностью. У меня до нее были только легкие девчонки, которые сами вешались на шею. Агата же каждый день выстраивает забор. Я едва успеваю его сносить к чертям, как Васаби выстраивает новый. Ну же, гордая девчонка, просто позвони мне. Без повода. Скажи «привет» — и я прилечу к тебе хоть на край света!

Она спрашивала, есть ли у меня гордость. Наверное, была до встречи с ней. Жестокая уже не моя женщина. А была ли она вообще моей хотя бы на день? Ладно, я сдаюсь. Насильно мил не будешь.

— Рана заживет, позвоним какой-нибудь девчонке и не будем вылезать из постели дня три. А то я уж забыл, когда в последний раз нормально трахался. И вернется жизнь в прежнее русло. Да, Трюфель? Не нужна нам