Тотем - Шерил Винд

Лисица искушала его. Закружилась, всколыхнулась, замелькала оголённым животом и коленками. Рассыпчатая рыжая копна поощряла это безумие, алые ленты рисовали мелодию, вторя рукам, бубенцы подзуживали, заливаясь исступлённой витиеватой песней… Новый поворот – и непристойно короткая юбка взлетела до самой талии, обнажая фарфоровую гладкость девичьих ног. Оголённая плоть вызывает лишь пренебрежение, а вот едва прикрытое в нужных местах юное женское тело – изысканный соблазн… Князь, кажется, забыл, как дышать, как и вся мужская половина племени. Все смотрят? Да пусть смотрят! Лишь бы не присоединялись…

Бубенцы бесновались. Лисица прыгнула на стол, выгнулась перед князем, распущенные волосы подмели его пояс… и дёрнулась назад резко и стремительно ровно в тот момент, когда князь, заворожённый, потянулся к ней. Рыжая грива взметнулась и рассыпалась по розовеющим от жара плечам. Что она творила… Это было восторженное упоение, гремучая смесь полудетской непосредственности, полувзрослой дерзости и юной, всепоглощающей, к нему одному обращённой страсти.

Посмотри на неё, князь, познай её настоящую. Как она танцует… Она – твоя. И не потому, что ты пришёл и взял, а потому что она сама к тебе пришла.

Страсть без порочности, откровенность без пошлости, веселье без буйства. Одно имя – Кайра…

Её танец гремел взрывами фейерверка – бубенцов, шипел и плевался разноцветными искрами алых лент и рыжих прядей и… закончился. Быстро и опустошающе. Отгорел, взвился к небу и рассыпался по полу мириадами искр рыжего золота.

Да уж, князь, ради этого стоило жить.

Желание захлестнуло мужчин в зале – они впервые видели лисью красоту и откровенность их дикого танца, – и осеклись под грозными взглядами жён, поспешно опуская взоры. Встрёпанная, запыхавшаяся, румяная, всё в том же неприличном полуголом виде, с огромными сияющими глазами, лисица смотрелась в зябком чертоге росомах так же неуместно, как шмель в северных снегах. Жаль, нельзя спустить с неё шкуру несколько раз. За разгуливание по княжеству в таком облачении следовало бы содрать три раза. За фарфоровую гладкость живота и округлые бёдра – десять. А за то, что выставила их на всеобщее обозрение, ещё сотню!

Князь поднялся из-за стола и медленно, не отводя взгляда, подошёл к ней. Присутствующие затаили дыхание. Каждый чего-то ждал – то ли расправы над разнузданной лисицей, то ли ещё чего, но ни один в этих чертогах не оставался равнодушным.

«Если осмелишься гореть этой ночью,

спали вместе с собой весь мир».

Тишина нависла над чертогами ожиданием. Томление разбилось шумом сбитого дыхания и сердца, что продолжало отбивать свой собственный танец. Она не отводила взгляда, видела результат своих танцев – он шёл прямо к ней, его глаза не замечали других – она отражается на дне этого чёрного омута лесным пожаром. Князь росомах теперь в твоей власти, лисица.

На её плечи легла его мантия, скрывая юное тело от посторонних взглядов. Она ещё не остыла после танцев, и нежная кожа под пальцами князя была горячей, чуть влажной… и покрытой мурашками. Его мантия окутала Кайру теплом чужого тела; скрыла с глаз соплеменников, о которых она забыла. Княжна не видела никого, кроме него, и в этом тянущемся ожидании клокотало внутри желание большего. Ещё больше тепла…

Это стало последней каплей, от которой тихая река превратилась в шквал, сносящий всё на своём пути. Раздразнённый её беззастенчивым напором, одурманенный вином, собственными мыслями и лёгким тёплым запахом девичьей кожи, Сэт в один шаг смял расстояние между ними. Одно властное движение, и Кайра оказалась на его плече, но не сопротивлялась, не билась, не пыталась мстить за подобное обращение. Он не казнил её прилюдно, не выплюнул в лицо свою ненависть и неодобрение. В этом была её маленькая победа, но князь ещё не знал, что уготовано для него после. Танец – это только приглашение.

Рабыни опустошённо проводили их взглядом, ошарашенные мужчины силились нащупать в себе остатки северной, холодной невозмутимости, понимая, что никогда не забудут увиденного… и лишь Этна одобрительно и победно улыбалась, глядя Льду и Пламени вслед.

* * *

Холод улицы ворвался под мантию и вцепился в обнажённую кожу лисицы, но ненадолго – главный чертог с супружеским домом разделяла едва ли сотня шагов. Мороз, однако, не остудил намерений князя… Задранная хвостом к предкам жёнушка на его плече могла сколько угодно биться и сопротивляться – близость её тела опьяняла не хуже травяного дурмана. Пинком распахнув двери, он вошёл в освещённую камином спальню, хорошо знакомую обоим, и легко опрокинул лисицу на мягкие шкуры. Волосы растрёпаны, красные ленты в руках, голые коленки виднелись из-под легкомысленной юбчонки… У него в голове настойчиво стучало одно желание – мстить ей этой ночью до тех пор, пока её бесстыжие лисьи глаза не взмолятся о пощаде.

Оставшись наедине, Кайра больше не боялась. Не жалась, не сторонилась. Завладеть его взглядом было мало, разбудить желание – недостаточно. Большее, ей нужно нечто большее…

Сэт не накинулся на неё сразу. Стал рядом с ложем, одетый, не опуская чёрных, глубоких, наполненных желанием глаз.

– Я должен убить тебя за это, – хриплым голосом, дрожащим от страсти, произнёс князь.

Лисица подалась навстречу, сминая шкуры; их лица всё ещё далеко друг от друга, но даже сейчас он был заметно выше, и ей приходилось запрокидывать голову. Их дыхание гуляло по губам друг друга и дразнило.

– Тогда я готова умереть сотню тысяч раз, прежде чем перестану видеть эти глаза, – шепнула ему в губы Кайра. Не дожидаясь ответа, лёгким движением плеч лиса сбросила с себя мантию. Больше не было надобности прятать тело от глаз других росомах – он волен любоваться ей, сколько пожелает. Она сама этого хотела.

Кайра потянулась к нему, но едва подарив надежду, что он ощутит вкус её губ, вновь ускользнула, словно мало тех танцев в лунном свете, когда она дразнила его, не позволяя коснуться. Её тело, разгорячённое танцем и предвкушением грядущей близости, прижималось к нему – спиной к груди. Рыжая макушка скользнула по его подбородку, щекоча и дразня; янтарные глаза прятались под опущенными веками. Лёгким движением она взяла руки князя в свои и, будто увлекая его в танец на двоих, опустила на собственное тело. Дала ему коснуться ладонями открытого живота, прочувствовать её первый вдох, и мягко повела телом, как в танце, изгибаясь в объятиях, так тесно и безжалостно, словно здесь и сейчас желала смять его милость, испытать терпение на прочность. Направила руку вверх, по груди к плечу, чуть сжала, будто просила обнять её крепче. Другая рука опустилась ниже к животу, теряясь