Тотем - Шерил Винд

Постучались во второй раз.

Князь нахмурился. Кайра почувствовала, как он напрягся телом. Мужчине не хотелось вставать и приступать к обязанностям. Лес снова расступился под стук, дошёл до защитного круга из иголок, когда росомаха недовольно ответил:

– Ну, кого там нелёгкая принесла?

– Князь, не серчай. Послы прибыли из племени Медведя. Встретить надобно, обогреть, накормить, развлечь с дороги.

– Так накорми и напои, развлеки.

– Без тебя никак, князь. Дело важное. Обидятся гости, чай, враждовать племенами начнём…

Князь подобрался, разрушил объятия, сел в постели и потянулся за одеждой. Защитный круг лопнул, и лес Лисбора исчез. Кайра не лезла под руку мужчине, не пыталась удержать его и уговорить, но и постель не покидала, прижимала шкуры к груди, хранившей тепло его тела, и наблюдала за князем. Сэт с раздражением и неохотой натягивал на ноги сапоги, надевал ремень с кинжалом на пояс. Кайре показалось, что он на мгновение задумался, будто понял, что подсунул врагу оружие прямо в руки, но потом звякнула застёгнутая бляха, мужчина повернулся, глянул на неё. Что-то изменилось в его взгляде, но Кайра не знала названия тому чувству. Не сказав ни слова, мужчина отворил дверь. Пытливый нос тут же сунулся и попытался заглянуть в комнату, чтобы выведать, что приключилось с лисой. Кайра увидела, как у старейшины глаза на лоб полезли, а рот раскрылся, словно у рыбы, выброшенной на берег. До того у него был глупый вид, что она рассмеялась. У князя от её смеха в груди зазвенели колокольчики.

* * *

Послы задержались в княжестве. Три дня князь вёл с ними беседы, разливал из бочек мёд, угощал молочными поросятами, предлагал стать братьями и объединиться против других племён в их общей войне за мир. Кайра сидела по правую руку от него, улыбалась гостям, но в разговор мужей, приехавших без жён, не вмешивалась. Она видела, как они смотрят на неё, будто не верили, что князь Стронгхолда действительно взял в жены чужеземку, княжну Лисбора, чудом не сожжённого дотла. Маленький лисий князь бегал между столов, ломящихся от угощения, гонялся за дворовым псом Мортом или играл с Кайрой, которую за руку под одобрение князя вытащил из-за стола танцевать. Все в княжестве заметили, как князь смотрит в сторону лисы, как дозволяет ей больше, чем позволил бы другой жене или любимице. Баловал ли он её при гостях, чтобы показать, что лиса у него не в плену, а добровольно пошла замуж и не желает мести за пролитую кровь, был ли в том холодный расчёт или искренние чувства, в которые мало кто хотел верить, – известно лишь богам, что взирают на них с высоты небес и отмеряют каждому свою судьбу, добавляя в неё и сладостей, и соли, и перца.

Да вот только ночами князь возвращался к лисе и до утра из их общей спальни не уходил. Вставал он позже – не подскакивал, как раньше, до восхода, чтобы заняться делами, рассудить двух росомах, не поделивших скотину и зерно; не проводил время в конюшне, облагораживая своего скакуна, но находил время на забавы с лисьим князем, учил его держать меч в руке, и днём хоть и не одаривал лису прикосновениями и ласковыми словами, но взглядом был с ней.

Лиса изменилась с тех пор. Свободно ходила по княжеству в сопровождении Этны, бежать не пыталась и на рожон не лезла. Взгляды девиц, обиженных отсутствием внимания князя, она перестала замечать и жила лишь для себя, как хотела. А ещё для брата… и чуть-чуть для мужа.

– Когда уже эти послы уедут, – бурчала Этна, семеня за лисой. – Так все запасы выжрут. Ничего на зиму не останется. Будем лапу сосать, как медведи.

Кайра улыбалась. Она привыкла к бурчанию старой росомахи. Ворчливая Этна нравилась ей за прямоту, потому что никогда не стеснялась ни другим в лицо сказать, ни князю припомнить, как того с малого на колени к себе укладывала да прутиком отхаживала за провинность, чтоб гусей соседских не гонял, отцу справедливым судом заниматься не мешал и на коня не лез, пока не вырастет. В её присутствии никто не решался лисице сказать грубость или за спиной пошептаться.

– Вот сорванцы, – сетовала Этна, заметив ребятню у бани. – Опять за девками подглядывают. Нет на них руки отцовской, чтобы по шее дала, да мамкиного твёрдого слова. Взять бы за шиворот, да… – окончить росомаха не успела – заметила, что лиса её давно не слушает да всё какие-то цветы в руках собирает и переплетает красной нитью, пока они по двору идут. – А что это за травки?

– Это богородская трава, чтобы князю ночью спалось лучше.

– Что? – Этна смешливо посмотрела на княжну: – Умаял тебя князь?

Лиса зарумянилась, завязала узелок на траве.

– Ещё скажи, что я неправа. Вон как раскраснелась, – по-доброму подначивала Этна. – Да не алей. Радуйся, что князю не спится и что дорогу к другим женщинам забыл.

– Ему кошмары снятся.

Росомаха вздохнула, покряхтела, покачала головой. Она шутит, а девица всерьёз думает о беде.

– С малого снятся, – поделилась Этна, но рассказать не успела.

Лисица отвлеклась, заметила князя. Этна лишь усмехнулась, когда девушка заулыбалась, как заискрились её глаза – влюбилась дурёха, как не понять? Поблагодарив богов, что лиса за ум взялась и перестала строить планы о мести и жить одной ненавистью, росомаха заметила, как Кайра, едва сделав шаг в сторону князя, остановилась. Князь шёл не к ней, а к другой женщине. Румяной, молодой. Старше Кайры. Ровеснице князя. Она улыбалась ему тепло, одарила ласковым приветственным словом, и он её одарил. И словом, и взглядом. Кайра заметила, как он коснулся головы мальчишки – погодки Нисена, – а потом коснулся женщины. Живота. Большого как шар, что уже ни сорочка его не скрывала, ни свободное платье.

– Это Анка, – заговорила Этна. – Разродится скоро. Всем говорит, что мальчонку родит, но я-то вижу. Девка будет. Ну откуда с таким пузом пацанёнку взяться? – Заметив, что лиса неотрывно следит за разговором между князем, женщиной и ребёнком, Этна почуяла неладное: – А ты что это пригорюнилась?

– Это его дети?..

– Его, – кивнула росомаха. – А ты что думала? Что здоровый мужик тебя одну ждал?

Кайра молчала. Казалось, что она во второй раз видит, как мир перед её глазами кружится, распадается, как старый золотой лес осыпает листья, и те падают, отмирая. Она опустила голову. Больше не лучилась радостью. Смотрела в землю, будто потеряла всякий смысл светиться счастьем.