Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

Мои.

Не эти темные, душные покои больной жены, где держали чашки, пузырьки и тяжелые шторы. Значит, у Мирен когда-то были другие комнаты. И если после болезни ее перевели сюда, то сделано это было не только ради “удобства ухода”. Женщину отселяют от ее пространства не когда хотят утешить. Когда хотят лишить ее опоры.

— Почему меня сюда перевели? — спросила я.

Нисса сжала передник.

— После… после вашего последнего срыва, госпожа.

Я почти улыбнулась.

Еще одно прекрасное слово.

Срыв.

В этом доме так удобно называли все, что делало Мирен опасной. Попытка сопротивляться. Отказ пить. Крик. Требование пустить в собственные комнаты. Любое движение к правде.

— И что я сделала во время этого “срыва”?

Нисса долго молчала.

Потом выдохнула:

— Вы пытались добраться до восточной башни. Кричали, что там осталось то, что они не успели у вас отнять.

У меня по спине прошел холод.

Все.

Вот и след.

Не абстрактный страх. Не женская тревога. Конкретное место.

— Что в башне? — спросила я.

— Я не знаю.

— Ложь.

Она беспомощно качнула головой.

— Я правда не знаю, госпожа. Но после того дня туда велели никого не пускать. Даже убираться ходят только по приказу леди Эвелин. И то не все комнаты.

Конечно.

Если у женщины, которую почти довели до смерти, где-то есть личное пространство, до которого она рвалась уже в полубезумии от боли и настоев, значит, там осталось именно то, чего дом боится больше всего.

Я встала.

Нисса побледнела.

— Госпожа, нет.

— Да.

— Вам нельзя.

— Тем более да.

Тело было против.

Каждое движение отзывалось тянущей слабостью, коленям не хватало твердости, под кожей все еще жила та жуткая ватность, которую, наверное, и выращивали в Мирен месяцами, чтобы однажды слово “не могу” стало для нее естественным. Я ненавидела это “не могу”. И именно потому теперь шла сквозь него медленно, расчетливо, упрямо.

Нисса помогла мне одеться.

На этот раз без лишних споров. Серое теплое платье, шерстяная накидка, волосы просто собраны шпильками. Не госпожа к ужину. Женщина, которая идет туда, куда ей давно запретили даже думать.

— Если нас увидят… — начала Нисса.

— Тогда ты скажешь, что я заупрямилась, а ты не смогла остановить.

— Это не спасет.

— Нет. Но даст тебе повод сделать вид, что ты не со мной.

Она смотрела с болью.

Странной, почти личной. И я вдруг поняла: за эти дни между мной и этой девочкой уже возникло то, чего здесь, вероятно, быть не должно. Не доверие даже. Общее знание. А знание в таких домах всегда сближает быстрее, чем доброта.

Мы вышли из спальни через боковой коридор.

Не главный, не парадный. Тот, по которому ходили слуги с горячей водой, бельем и подносами, пока наверху умирала законная жена. Каменные ступени были узкими, стены — холодными, воздух пах воском, пылью и старым домом, который слишком давно привык скрывать свои гнилые места под тяжелыми коврами и фамильными портретами.

По пути нам почти никто не встретился. И именно это было подозрительно. Слишком легко. Слишком пусто. Дом, где каждый шорох служил порядку, сейчас будто дал мне пройти. Или наблюдал, не вмешиваясь, чтобы посмотреть, насколько далеко я дойду сама.

Восточное крыло началось с галереи, где окна были выше и уже, а камень — темнее. Здесь почти не чувствовалось жилого тепла. Не заброшенность даже. Сознательное, холодное отсечение. Как будто часть замка решили не разрушать, а просто отодвинуть в прошлое, где она будет стоять, пыльная и молчаливая, но все еще слишком опасная для тех, кто знает, что именно там было.

— Вот, — прошептала Нисса.

В конце коридора виднелась дверь с темным железом по дереву. Без охраны. Но это ничего не значило. Иногда лучший замок — не стражник, а долгий, вбитый в людей страх приближаться без разрешения.

Я подошла.

Пальцы легли на холодную ручку.

И в ту же секунду сердце ударило так резко, будто тело Мирен узнало место раньше меня.

Не память картинкой.

Тянущая, глубинная дрожь, как если бы кости сами вспомнили дорогу.

— Вы были здесь счастливы, — вырвалось у Ниссы почти шепотом.

Я обернулась.

— Что?

Она смотрела на дверь.

— До всего. Здесь были ваши комнаты. Кабинет. Маленькая гостиная. Комната для вышивания. И башня, куда вы любили уходить с книгами.

Любили.

От этого слова в груди стало странно пусто. Мирен не была только больной женой. Не только женщиной с чашкой в руке и страхом в глазах. У нее была жизнь. Привычки. Любимые комнаты. Башня с книгами. Значит, тем страшнее было то, как тщательно ее выдавили из собственного пространства, переселив туда, где легче следить, лечить и ждать конца.

Я нажала ручку.

Дверь оказалась не заперта.

Вот это удивило сильнее всего.

Значит, не боялись физического проникновения. Боялись, что сама Мирен уже слишком слаба, чтобы дойти сюда. И почти не ошиблись.

Комнаты встретили меня пылью, полумраком и запахом закрытого воздуха. Но под всем этим жило и другое — остаток чьего-то личного порядка. Не музей. Не склад. Жизнь, резко прерванная и не до конца стертая.

В маленькой гостиной все еще стояло кресло у окна с вышивальной рамой, на которой остался недошитый узор. На столике — засохшая чернильница и стопка книг. На стене — две акварели с морским берегом. На каминной полке — фигурка фарфоровой лани, тонкая, почти смешная среди всей этой мрачной фамильной тяжести.

И именно это меня добило.

Не величие. Не роскошь.

Обычные, человеческие следы женщины, у которой была своя комната, свои занятия, свое время и свой вкус. Женщины, которую потом перевели в спальню покойницы еще до настоящей смерти.

— Они не должны были это оставить, — прошептала Нисса.

— Почему оставили?

— Наверное, думали, вы сюда не дойдете.

Я кивнула.

Хорошо.

Именно на этом они и погорят.

Я прошла дальше, в кабинет.

Здесь было почти темно. Плотные шторы закрывали два окна, и только полосы серого света резали комнату на узкие прямоугольники. Стол. Полки. Ящики. Карта на стене. Несколько коробок у камина. Все это выглядело так, будто в один день хозяйка встала, вышла и больше не вернулась. Слишком аккуратная остановка. Слишком неестественная. Потому что в реальной жизни люди оставляют после себя хаос, если их уводят насильно. А здесь хаос успели пригладить. Значит, приходили. Перебирали. Искали.

Я подошла к столу.

Верхний ящик пуст.

Второй — письма, но почти все хозяйственные, безопасные, сухие. Счета, поставки, список тканей, записка от переплетчика. Третий заклинило. Я дернула сильнее, и в этот момент что-то внутри меня вспыхнуло.

Не мысль.

Воспоминание.