Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

— А если мне нужен не покой, а ответ? — спросила я.

Лекарь поставил пузырек на столик и, не глядя мне в глаза, занялся пульсом.

Я не отдернула руку только потому, что уже понимала: иногда лучший способ не дать врагу управлять тобой — не запретить ему все, а заставить думать, будто часть старого контроля у него еще сохранилась.

— Ответы вредны в вашем состоянии, — сказал он.

— Значит, состояние у меня очень удобное.

Он поднял взгляд.

И в этот короткий миг я увидела, что да — его не столько пугает моя слабость, сколько мой язык. Потому что пока женщина почти мертва, ею можно распоряжаться. А вот женщину, которая даже на подушках умеет назвать схему, уже сложнее лечить до нужной тишины.

— Я назначу вам более легкий настой, — сказал он.

— Чтобы я была тише или чтобы мне стало лучше?

Лекарь сжал губы.

Ответить не успел.

Дверь открылась, и в комнату вошел Рэйвен.

Он был уже одет для дня — темный сюртук, высокие сапоги, волосы убраны назад. Собранный. Холодный. Такой, каким, наверное, привык входить в любые неприятности: не с сочувствием, а с готовностью быстро навести порядок.

Но когда он увидел меня сидящей и лекаря у кровати, что-то в его лице изменилось. Едва заметно. И я сразу насторожилась.

Не из-за тревоги обо мне.

Из-за расчета. Будто в комнате происходило нечто, чего он хотел держать под своим контролем.

— Что с ней? — спросил он.

Не “как ты”.

Не “тебе лучше?”.

Сразу — что.

Прекрасный муж.

— Миледи слаба после вчерашнего, — ответил лекарь. — Я принес новый…

— Нет, — перебила я.

Оба повернулись ко мне.

Хорошо.

Пусть хотя бы на секунду выбиваются из своего удобного ритма.

— Я больше не буду пить ничего, пока мне не скажут, что именно в этой чашке.

Лекарь открыл рот.

Рэйвен посмотрел так, что у более послушной женщины, возможно, дрогнули бы колени.

У меня дрогнула только злость.

— Это лекарство, Мирен, — сказал он.

— Вы уже однажды так сказали.

— Потому что это и было лекарство.

— От чего? От памяти?

Тишина.

Почти приятная.

Потому что в этой тишине я снова слышала не свою ошибку, а их внутреннюю неготовность к прямому слову.

— Хватит, — сказал Рэйвен.

— Нет. Хватит было раньше, когда я, возможно, говорила вам, что боюсь этих настоев, а вы велели мне не спорить с лекарем.

Он замер.

Вот так.

Попала.

Не нужно было даже подтверждения. Оно уже было в этой одной мужской неподвижности, в этой доле секунды, когда лицо не успевает надеть новую маску.

— Ты ничего не помнишь, — сказал он.

— Тело — помнит.

Я сказала это тише, чем собиралась.

И, может быть, именно поэтому вышло страшнее.

Рэйвен смотрел на меня долго. Слишком долго. Потом шагнул к столику и взял пузырек сам.

— Что в этом? — спросил он у лекаря.

В комнате стало холоднее.

Не на самом деле. По ощущению.

Лекарь побледнел.

Нисса у окна едва слышно втянула воздух.

Вот и новое.

Муж, который раньше “не хотел спорить с лечением”, теперь сам спрашивает, что в бутылке.

Поздно? Да.

Но поздние движения иногда и есть самые опасные. Потому что ты не понимаешь, это правда просыпающаяся совесть или просто реакция мужчины, который увидел: старая схема уже слишком явно работает против него самого.

— Укрепляющая смесь, милорд, — сказал лекарь.

— Состав.

— Травы для сна, от жара…

— Состав, — повторил Рэйвен уже жестче.

Я смотрела на него и впервые почувствовала не мягкость к нему, нет. Скорее тревожное, почти неприятное внимание. Потому что в эту минуту он не выглядел ни слепым мужем, ни участником заговора, ни просто удобным для всех мужчиной, которому легче, когда жена молчит. Он выглядел человеком, который вдруг понял: если сейчас не перехватит хотя бы часть правды, последствия станут куда страшнее, чем одна слишком живая жена в постели.

Лекарь пробормотал названия трав. Половину я не знала. Но Рэйвен, похоже, услышал что-то иное. Или чего-то не услышал. Потому что в следующее мгновение его лицо стало еще темнее.

— Уйди, — сказал он.

— Милорд…

— Сейчас.

Лекарь схватил саквояж и почти выскочил за дверь. Нисса, не дожидаясь приказа, тоже исчезла. И вот тогда я поняла, что осталась с Рэйвеном вдвоем не в той тишине, что раньше. Не как слабая жена перед холодным мужем. Как женщина с опасным знанием перед мужчиной, который только что впервые отреагировал не словами, а инстинктом — убрать лекаря из комнаты.

— Что вы услышали? — спросила я.

Он не ответил.

Подошел к окну, поставил пузырек на свет и долго смотрел сквозь темное стекло. Потом повернулся.

— Ты вчера не должна была идти к ужину.

Я почти рассмеялась.

— Как удобно. Теперь все опять можно свести к моей слабости.

— Нет.

— Тогда к чему?

Он подошел ближе.

Не к кровати даже — ко мне.

И в этом движении было столько той напряженной, поздней мужской решимости, что воздух между нами как будто натянулся.

— Потому что если ты снова рухнешь на людях, они решат за тебя быстрее, чем я успею что-то изменить.

Я застыла.

Вот это было новым.

Не в словах “береги себя”. Не в приказе лежать. Не в равнодушном удобстве. Слишком позднее, но уже вполне реальное понимание, что меня могут убрать не только тихо в постели. Через мою же слабость на людях.

— Они? — спросила я тихо. — То есть вы уже не говорите “тебе кажется”?

Он сжал челюсть.

— Я говорю, что ты должна пережить ближайшие дни.

— Чтобы что?

— Чтобы потом задавать любые вопросы, какие захочешь.

Я смотрела на него и не верила ни до конца, ни совсем не верила. Потому что мужчина, который однажды уже предпочел удобство моей тишины, не мог за одно утро стать надежной опорой. Но и игнорировать то, что только что произошло, я не могла. Он пришел в комнату, увидел пузырек, спросил состав, выгнал лекаря и теперь говорил не “успокойся”, а “переживи ближайшие дни”.

Значит, знает больше.

Или понял больше.

Или боится чего-то настолько, что больше не считает мою слабость удобной.

— Вы спасаете меня слишком поздно, — сказала я.

Он вздрогнул.

Почти незаметно.

Но я увидела.

И этого мне хватило, чтобы понять: попала снова.

— Возможно, — произнес он после паузы.

Не отрицал.

Не оправдывался.

Просто признал.

И это было, пожалуй, страшнее любых красивых мужских клятв. Потому что в этой простой честности жила вся мера его вины.

— Тогда почему сейчас? — спросила я.

Он долго молчал.

Потом ответил:

— Потому что если я снова опоздаю, тебя