Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

и умирают последние романтические надежды на мужскую спасительность. Даже когда мужчина наконец встает между тобой и ядом, он все равно продолжает держать часть правды за спиной. Не потому что бесчеловечен. Потому что его власть слишком долго строилась именно на том, чтобы дозировать допуск женщины к реальности.

— Почему? — спросила я.

На этот раз он ответил сразу:

— Потому что, если ты сейчас вспомнишь все резко, тебя снова начнут ломать быстрее, чем я смогу это остановить.

Мне захотелось сказать, что они и так уже ломали. Что “снова” здесь звучит почти издевательски. Но я промолчала. Потому что в его словах, как ни страшно, могла быть доля правды. Не утешительной. Практической.

Если Мирен действительно успела дойти до опасных писем, если дом боится ее памяти, значит, любое резкое движение с моей стороны сейчас обернется не победой, а новой дозировкой, новой истерией, новым запиранием наверху с правильным словом “состояние”.

— Тогда что мне делать? — спросила я тихо.

Рэйвен посмотрел долго. И когда ответил, голос у него был уже не холодным и не властным. Хуже. Очень усталым.

— Жить так, будто ты все еще ничего не понимаешь. И вспоминать тише, чем они ждут.

Вот тогда я окончательно осознала, насколько все изменилось за несколько дней.

Я больше не была просто попаданкой в чужом теле, которая пытается понять, где очнулась.

Я стала женщиной, лежащей в доме, где мою смерть уже почти успели встроить в будущий порядок, а теперь вынуждены перестраивать всю игру из-за того, что я оказалась живой и слишком быстро начала думать.

— И вы хотите, чтобы я вам поверила? — спросила я.

Он не отвел взгляда.

— Нет.

Я моргнула.

Он продолжил:

— Я хочу, чтобы ты пока позволила мне быть полезным.

Вот это было самым честным из всего, что он сказал. Не “доверяй”. Не “я спасу”. Не “я все исправлю”. Полезным. Поздно, грубо, без романтики, но честно. Мужчина, который уже слишком много упустил, пытается не стать окончательно бесполезным там, где раньше выбрал слепоту.

И именно поэтому я не сказала ни “да”, ни “нет”.

Потому что доверие ему было бы глупостью.

Но и отталкивать единственного человека в доме, который теперь хотя бы вслух признавал, что боятся моей памяти, — тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнем с простого. Вы больше не пускаете ко мне лекаря и ничего не приносите от Эвелин без меня.

Он кивнул.

— Да.

— И если я снова что-то вспомню, вы не будете говорить мне, что это бред от слабости.

На этот раз пауза была короче.

— Да.

— И еще одно.

Он ждал.

— Если вы врете мне хотя бы наполовину, я вас возненавижу быстрее, чем успею вспомнить ваше лицо целиком.

И вот тут, к моему удивлению, уголок его рта дрогнул.

Не в улыбке. В той усталой, почти безрадостной тени, которая появляется у человека, когда он понимает: да, перед ним уже не прежняя Мирен, которую можно было усыпить вежливостью и порядком.

— Боюсь, — сказал он тихо, — ты и так возненавидишь меня, когда вспомнишь все.

Он ушел вскоре после этого.

Я осталась одна в комнате, где за последние дни успела узнать больше, чем многие узнают за годы брака.

Чужое тело.

Мертвеющий дом.

Чашки со сладким сном.

Лекарь с дозировками.

Эвелин с ее мягкой властью.

Лиора у моего стола.

И муж, который наконец начал спасать меня на людях так, будто не имел права дать мне умереть слишком рано.

Но важнее всего было другое.

Я поняла, что в этом доме боятся не моей болезни.

Не моей слабости.

Не моих резких слов.

Памяти.

Значит, именно она и была моей настоящей силой.

Оставалось только дожить до нее раньше, чем они снова решат, что мне полезнее молчать, спать и ничего не помнить.

Глава 11

В запретной части замка меня ждали вещи, которых не должно было остаться после умирающей жены

После разговора с Рэйвеном, в котором он впервые прямо признал, что в этом доме боятся не моей слабости, а памяти, я уже не могла смотреть на спальню как на единственную сцену своей войны.

Да, здесь меня травили.

Да, здесь прятали чашки, шептались за дверью и называли покоем то, что было медленным усыплением.

Но чем яснее становилась схема, тем сильнее я чувствовала: главная правда лежит не в этой комнате. Здесь только дожимали. Началось раньше. В другом месте. В другой части дома. В тех письмах, о которых Рэйвен сказал слишком мало, чтобы я успокоилась, и слишком достаточно, чтобы перестать сомневаться: прежняя Мирен действительно успела подойти к чему-то опасному.

А значит, умирающая жена должна была где-то оставить больше, чем одно письмо в шкатулке.

Нисса принесла завтрак уже после полудня.

Точнее, назвала это завтраком. По сути — поднос с бульоном, сухим хлебом, слабым чаем и слишком внимательным взглядом, который говорил не “поешьте, госпожа”, а “пожалуйста, не падайте хотя бы до вечера”.

Я съела почти все.

Не потому, что внезапно захотелось жить по их правилам. Потому, что впервые за все эти дни начала смотреть на силы как на оружие. Слабая женщина здесь удобна для всех. Живая, злая и ходящая — уже нет.

Нисса наблюдала, как я доедаю бульон, с таким осторожным облегчением, будто каждый глоток отнимал у дома еще по одному удобному предлогу снова объявить меня слишком хрупкой для правды.

— Мне нужна одежда для прогулки, — сказала я.

Ложка в ее пальцах звякнула о край чашки.

— Госпожа?

— Я не собираюсь бежать из замка. Пока. Но если мне позволено дышать, значит, позволено и идти.

— Милорд велел…

— Милорд велел держать при себе тех, кто пытается меня отравить. Так что его распоряжения мне сейчас нравятся не все.

Нисса опустила глаза.

Именно так я и поняла, что мысль правильная. Если бы прогулка по дому действительно была невозможной, она бы испугалась иначе — резко, почти панически. Но нет. В ее страхе было что-то другое. Знание.

— Есть часть замка, куда вам нельзя, — сказала она очень тихо.

Вот оно.

Не “куда вам тяжело будет дойти”. Не “вы слишком слабы”. Сразу — нельзя.

Я отставила чашку.

— Какая часть?

Она молчала.

Я ждала.

В последние дни я уже слишком хорошо поняла одну вещь: правда в этом доме редко выходит с первого толчка. Ее приходится вытаскивать из людей не силой даже — неотступностью.

— Восточное крыло, — прошептала Нисса наконец. — Старые комнаты.

— Чьи?

Она подняла на меня глаза и тут же отвела.

— Ваши. Раньше.

Я