Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

Но именно эта секунда и выдала все.

За длинным столом уже сидели Эвелин, Рэйвен и еще мужчина лет тридцати с резким, почти красивым лицом и ленивой позой человека, который слишком уверен в своем месте. Брат. Варден, значит. А рядом с Рэйвеном — она.

Лиора.

И вот тут я поняла, что Нисса не преувеличила.

Женщина лет двадцати пяти, светловолосая, тонкая, в светлом платье, которое на фоне моего темного выглядело особенно вызывающе невинным. Не красавица в бьющем наповал смысле, но как раз из тех, кого мужчины любят держать рядом с тяжелыми домами: мягкая, светлая, ясная, почти прозрачная. На первый взгляд.

Но я слишком много уже видела за последние дни, чтобы верить первым взглядам.

Она сидела слишком близко к месту хозяина. Слишком естественно для “дальней родственницы”. Слишком уверенно держала руку у бокала. И главное — когда увидела меня на пороге, в ее лице не было ни шока, ни искреннего сочувствия. Только короткий испуг человека, который слишком рано начал примерять чужое место.

Вот оно.

Женщина, занявшая место у его стола, слишком рано почувствовала себя хозяйкой.

Рэйвен поднялся.

Не резко. Но достаточно, чтобы все тоже зашевелились. Не из уважения ко мне. Из инерции к его движению.

— Мирен, — сказал он.

Я посмотрела на свободное место напротив.

Не мое.

Мое место было дальше. Чуть в стороне. Словно за эти недели мое присутствие уже научились учитывать как формальность, а не центр стола.

— Похоже, в моем доме за время моей болезни успели многое переставить, — сказала я.

Тишина после этой фразы обрушилась мгновенно.

Лиора побледнела.

Эвелин чуть подалась вперед.

Варден усмехнулся уголком рта, будто ему даже стало интересно, насколько далеко я зайду прямо в первую минуту.

А Рэйвен смотрел так, будто уже понял: да, тихого возвращения не будет.

— Ты слаба, — сказал он. — Тебе лучше сесть.

— Да. Именно это я и собиралась сделать. На свое место.

Я двинулась вдоль стола медленно, чувствуя, как ноют ноги, как горит спина и как взглядов становится все больше с каждым шагом. Но сейчас уже не важно было, насколько мне тяжело. Важно — чтобы они увидели: я не просто жива. Я вижу, что здесь успели сделать без меня.

Когда я остановилась рядом с Лиорой, она подняла на меня глаза.

Очень красивые. Очень светлые. И слишком испуганные для женщины, у которой чистая совесть.

— Простите, — произнесла она тихо, — я думала…

— Что именно? — спросила я.

Она осеклась.

Вот так. Прекрасная, мягкая, светлая женщина, а правильных слов в моменте нет. Потому что ни одна из удобных версий не работает в лицо живой жене.

— Я не хотела…

— Снова очень расплывчато, — сказала я. — Вы не хотели сидеть на моем месте? Или не хотели, чтобы я успела это увидеть?

— Мирен, — резко произнес Рэйвен.

Я даже не повернулась.

Потому что сейчас важнее был не он.

Она.

Эта новая, светлая, мягкая фигура у его стола. Та, которую, вероятно, уже начали обживать рядом с ним, пока прежняя жена наверху медленно умирала и “нуждалась в покое”.

Лиора встала сама.

Вот это было умно. Не до конца — но умно. Не стала держаться за стул и разыгрывать невинность дальше. Значит, либо Эвелин уже успела чему-то ее научить, либо сама Лиора была не такой простой, как хотелось бы ее лицу.

— Прошу, — сказала она, уступая место.

Я села.

Не опираясь лишний раз на стол. Не выдавая, как колотится сердце и как все тело молит об одном — лечь обратно, пока не стало темно в глазах. Нет. Сейчас слабость была моим делом. Не их.

Слуги тут же задвигались тише.

Блюда переставили.

Бокалы поправили.

Стулья скользнули по полу. Дом начал быстро перестраивать картинку. И именно это подтверждало все сильнее любого признания: да, без меня здесь уже давно репетировали другой порядок.

— Ты не должна была спускаться, — сказала Эвелин.

Я взяла салфетку.

Развернула ее спокойно.

— А вы не должны были усаживать на мое место другую женщину, пока я еще дышу.

Варден кашлянул, скрывая смешок.

Лиора опустила глаза.

Рэйвен молчал.

Вот это его молчание было самым важным. Не потому, что он соглашался. А потому, что не мог даже соврать достаточно убедительно, будто все это случайность, неудачная рассадка или излишнее мое воображение.

— Лиора просто помогала дому в тяжелое время, — сказал он наконец.

Я подняла голову.

— Конечно. Нет ничего невиннее женщины, которая “просто помогает дому”, пока жена хозяина умирает наверху.

Лиора побледнела еще сильнее.

И я вдруг поняла: нет, не любовница. Пока, по крайней мере, не факт. Но уже выбранная, уже допущенная, уже разрешенная к роли. Та, кого осторожно подвели ближе к центру на случай, если я все-таки не доживу до удобного следующего дня.

Этого было более чем достаточно.

— Мирен, — тихо сказал Рэйвен, — ты переходишь границы.

Вот это меня почти рассмешило.

Границы.

Какое прекрасное слово для мужчины, рядом с которым жену годами травят, объявляют нервной, усаживают другую женщину к его столу, а потом именно жене говорят о границах, когда она впервые отказывается быть тихой.

— Нет, милорд, — сказала я. — Я просто вернулась раньше, чем вы все успели окончательно переставить мебель в моей жизни.

После этого никто не говорил несколько секунд.

А я сидела на своем месте, чувствовала, как слабость поднимается волнами от ног к груди, и понимала: даже если сегодня после ужина рухну без сил, оно того стоило.

Потому что женщина, занявшая мое место у его стола, теперь уже никогда не сможет сделать вид, будто хозяйкой стала естественно.

Я увидела ее слишком рано.

А значит, и она увидела меня.

Живой.

Глава 8

Меня лечили так старательно, будто очень боялись моего выздоровления

После моих слов о том, что я вернулась раньше, чем все успели окончательно переставить мебель в моей жизни, ужин не рассыпался только потому, что в таких домах людей с детства учат есть рядом с ненавистью так же спокойно, как рядом с супом.

Слуги двигались тише.

Варден смотрел на меня с тем выражением ленивого интереса, с каким обычно наблюдают не за скандалом, а за редкой охотой: вот-вот кто-то вцепится кому-то в горло, и тогда станет ясно, кто здесь слабее, чем казался. Лиора сидела чуть в стороне, уже не на моем месте, но слишком заметная в своей светлой покорности. Эвелин держала спину идеально прямо, как человек, который решил не проигрывать сцену лицом, если пока нельзя выиграть ее словами.

А