Почему ты молчала? - Анна Шнайдер

С Пашей всё было сложнее.

Его баловали с рождения. Баловала Оксана, как болезненного ребёнка, выстраданного и появившегося на свет с огромным трудом для неё, баловал Яков, чувствуя перед Пашкой вечную вину за то, что не хотел его и всерьёз рассуждал о том, чтобы бросить нерождённого сына на произвол судьбы. Баловали дедушки и бабушки — ну, тем по статусу положено.

Его не баловал только Ванька, и оттого отношения у братьев были не очень. Пашка постоянно пакостил старшему, да и в целом характер у него был на редкость вредный, неуступчивый, а порой Якову казалось, что даже и злой.

Конечно, парню всего семь, рано выводы делать, но иногда, когда Пашка специально портил Ванины вещи, брал без спроса чужие игрушки с детской площадки и с удовольствием дразнил других детей, не обращая никакого внимания на увещевания, Якову казалось, что ничего уже не исправить. И они с Ксеней что-то сделали не так с самого начала, когда принялись воспитывать младшего сына в меньшей строгости.

Как ни странно, но единственным человеком, который мог повлиять на Пашку, был Ваня. Несмотря на то, что каверзы младшего чаще всего были направлены на старшего брата, Ваня умудрялся находить управу на Пашку, и Яков порой даже не вмешивался в их ссоры — Ваня разруливал всё сам. И у него это получалось точно лучше, чем у Ксени, которая обычно не выдерживала и сразу начинала орать на высокой ноте.

— Я пиццу заказал, — продолжил Ваня и слегка вздрогнул, когда из комнаты, где обитал Пашка, раздался грохот. — Норм, ты же будешь пиццу?

— Буду, — кивнул Яков. — Чего там у Пашки? Швыряется учебниками в стену?

— Не знаю и знать не хочу, — отрезал Ваня и ушёл на кухню. Видимо, братья опять поцапались.

Младший ребёнок, взъерошенный, с упрямо поджатыми губами, сидел посреди комнаты и мрачно смотрел на сломанный стеллаж. Этот стеллаж Яков устанавливал сам несколько лет назад, когда Пашкины книжки и игрушки перестали помещаться в прикроватном ящике и четырёх огромных пластиковых контейнерах. Шкаф был большой, под самый потолок, внизу — выдвижные ящики, куда Пашка складывал игрушки, а сверху — полки для книг. Стеллаж был метра полтора в ширину, и пара верхних полок оказалась сломана ровно пополам, будто кто-то их топором разрубил. Вокруг валялись книги и черепки от чего-то керамического — кажется, Ксеня наверху хранила свою любимую аромалампу: ведьмин дом с мухоморами.

— Ну и зачем? — поинтересовался Яков, подходя к сыну. Пашка бросил на него полный обиды и слёз взгляд и воскликнул:

— А чего он?!

Ясно. Видимо, младший занимался своим обожаемым делом, а именно — ходил за старшим по пятам, взяв одну из музыкальных игрушек, и действовал на нервы. Когда сзади кто-нибудь барабанит или стучит по ксилофону, выйдет из себя даже святой. Ваня, конечно, близок к святому — за семь лет существования рядом с Пашкой натренировался, — но не настолько. Скорее всего, спрятал игрушку на верхнюю полку — благо рост под два метра позволял, а если уж встать на табурет, так вообще! — а Пашка полез доставать. В прямом смысле полез — как по лестнице карабкался, вот полки и не выдержали.

Хорошо, что сам не убился…

— Сильно ушибся?

— Хоть бы и сильно, тебе-то что? — огрызнулся Пашка. Ёж. Он почти всегда так разговаривал, и Якову заранее было больно думать о том, сколько проблем сын начнёт доставлять, когда пойдёт в школу.

Собственно, поэтому они пошли именно в эту школу, а не в свою районную, — Ксене рекомендовали Анну Николаевну, как учительницу, которая умеет находить подход даже к самым сложным детям. А уж их Пашка, ершистый и хулиганистый, точно не из лёгких.

— То есть, если я грохнусь со стеллажа, тебе будет всё равно? — поднял брови Яков. — Или Ванька, например. Помню я, как ты рыдал, когда он ногу сломал.

Пашка залился краской, но правоту отца не признал — только принялся ещё больше вредничать.

— Это когда было-то! Сейчас я старше.

— Взрослый, думаешь?

— Да!

— Ну тогда сам сможешь стеллаж починить. Раз взрослый. Правильно?

Сын надулся и поджал губы. Да, одновременно, и выглядело это очень забавно, но Якову было не до смеха.

— И без пиццы обойдёшься. Мама вечно говорит, что взрослым пиццу нельзя, чтобы не толстеть.

Пашка вскинулся и с возмущением воскликнул:

— Так ты же будешь её есть!

— А я, наверное, маленький, — пожал плечами Яков и вышел из детской.

32

Яков

В общем и целом вечер прошёл относительно спокойно, но Яков не обольщался — если бы Оксана явилась не за полночь, всё почти наверняка полетело бы в бездну. А так Пашка извинился перед Ваней, который довольно пробурчал: «Иди есть пиццу, демонёнок», а после ужина Яков вместе с сыновьями починил стеллаж. Больше братья не ссорились, и попутно выяснилось, что Пашка капризничает, поскольку очень не хочет в школу. Особенно он туда не хочет, потому что его будут возить на машине каждое утро, а младшего в автомобилях тошнило.

— Тут всего-то двадцать минут, а то и меньше, — утешал его Яков. — Зато учительница хорошая. И ребята, я уверен, тебе понравятся.

Он хотел сказать: «А ещё с тобой в классе будет учиться дочка моей старой знакомой, с которой мы когда-то вместе работали», но почему-то промолчал. Стоило только вспомнить, как Анна Николаевна сказала: «Мама Ирины Свешниковой», и у Якова внутри всё переворачивалось.

Возможно, это простое совпадение. Он всё-таки не верил, что Полина могла промолчать и не сообщить ему о беременности — это как-то чересчур, особенно для неё. Она не способна на подлость.

Скорее всего, просто вспомнила, что он говорил про имя для ребёнка, и решила последовать его примеру. Почему бы и нет? В тот год, когда у Якова родился Пашка, у коллеги из соседней редакции тоже родился сын, и она назвала его Павлом. Так и сказала: мол, услышала, как ты назвал, подумала и решила, что это имя мне нравится больше остальных. Имя-то не уникальное, не то что имена детей Илона Маска…

— А я не уверен, что мне понравится, — решительно и упрямо отрезал Пашка. — Да я, пока доеду до этой каторги, помру!

— Не надо так говорить, — пожурил его Яков, который вообще не