Почему ты молчала? - Анна Шнайдер

— Ксень, — сказал Яков, устало вздохнув, и повернулся к ней лицом, — давай разведёмся.

— Нет! — огрызнулась она с резкостью, стукнув кулаком по колену, и выскочила из машины настолько стремительно, что чуть не снесла какую-то клушу, которая вздумала бежать к школе через стоянку. Так, конечно, быстрее, но тротуары придуманы не зря! Дура.

И даже родительское собрание не успокоило Ксеню — она внутренне кипела, злясь на Якова, который и не подумал извиняться за себя, сволочь такая. Она у него миллион раз прощения попросила! Почему муж думает, что он у неё — не должен?! Только потому что он не первый начал? Глупость!

Поэтому Ксеня и поехала на такси. Бродила по парку, пытаясь успокоиться, потом добралась до ресторана, где они с ребятами из её группы запланировали гулянку, и…

Да, она всё-таки не выдержала. Олег ей всегда нравился, но Ксеня держалась, зная, что если сорвётся, то план вернуть мужа полетит в тартарары. Однако он уже летит, и давно, так и зачем себя сдерживать?

Трахался однокурсник классно, хотя в туалете ресторана делать это было неудобно. Да и потом, когда страсть и угар из-за злости на Якова сошли, Ксеня здорово пожалела о содеянном. Пожалела — и тут же одёрнула себя: да какая разница! Муж всерьёз думает, будто она ему изменяла не только до рождения Пашки, но и после. Ничего дальше своего носа не видит, гад…

Обида выжигала её изнутри, кислотой лилась по венам и артериям, и плакать хотелось, как никогда. А ещё — хорошенько ударить Якова по невозмутимой спине, чтобы проснулся и наконец заорал на неё. Может, если бы он проорался тогда, восемь лет назад, смог бы и простить?

Ксеня не знала. Она знала одно: она отдала бы что угодно, лишь бы вернуться в прошлое и предостеречь себя от той интрижки с Игорем, которая всё разрушила, расколотила на мелкие колкие осколки, и с тех пор Ксеня жила среди них. Они ранили её, и она постоянно пыталась сделать так, чтобы ранить себя меньше, — но, кажется, совершала не те поступки и находила не те слова.

В итоге дошла до самого дна и совсем не понимала, что делать дальше.

А Яков, эта зараза, просто спал…

36

Полина

Трясясь в автобусе на обратной дороге домой, я думала о том, что сказать маме.

Она была единственным человеком, который знал правду, — я бы не смогла ей солгать или умолчать о личности Иришкиного отца, это было бы неправильно. Мы с мамой всегда были честны друг перед другом, я дорожила её мнением, поэтому восемь лет назад поведала всё как есть. Конечно, без подробностей, просто факты, но их вполне хватило, чтобы услышать от неё честное и откровенное:

— Зря ты ему не призналась. Я понимаю, почему ты так сделала, но зря.

Я так не думала, однако спорить не стала. Мама поднимала эту тему ещё раз — после рождения Иришки, — только говорила гораздо больше слов, пытаясь уговорить меня сообщить Якову. И говорила всё правильно — я и сама знала, что он имеет право знать, что он честный человек и будет помогать, что я лишаю Иришку отца, а себя — поддержки, что его проблемы с Оксаной меня не касаются — да я и не ей должна сообщить, а ему! — но я не вняла. Точнее, вняла, но в другом смысле: я поняла, что мне стыдно перед Яковом. Стыдно за то, что я лишила его права выбора. Да, я заботилась о нём, но не только — я заботилась и о себе, не желая нервничать из-за его возможной реакции. Конечно, он не стал бы требовать от меня чего-то, просто я добавила бы ему переживаний и его состояние наверняка отражалось бы на мне. Я хотела доносить Иришку, я не желала тревожить Якова — и поэтому промолчала.

Но спустя восемь месяцев, когда я родила дочь, мне помешали позвонить Якову другие резоны. Я просто представила, что звоню, превозмогая жуткий стыд, спрашиваю, как у него дела, а он бодро отвечает: «Отлично, сын родился, мы с Ксеней помирились, всё прекрасно!» — и моё стремление поведать про Иришку застревало у меня в горле. Потому что — и это очевидно — новость о внебрачном ребёнке для жены Якова окажется страшным ударом. А он же почти наверняка не промолчит! Да и у меня спросит: какого фига, Поля? Ты же говорила, что бесплодна, что тебе нужна операция, неужели солгала?

В общем, я просто не смогла. Это было выше моих сил — звонить Якову и рассказывать про дочь.

Но теперь моё малодушие встало между нами колом, воткнулось в грудь, разлилось на языке горечью. Потому что в то время рассказать об Иришке всё же было проще. Я легко смогла бы объяснить, почему умолчала изначально и почему молчала во время беременности. Но как объяснить, почему я молчала ещё семь лет? И если бы не эта случайная встреча, продолжила бы молчать и дальше.

Глядя в янтарные глаза Якова, я в очередной раз осознала: он не заслуживал этого молчания. Так же, как Иришка не заслуживала оставаться без отца, который никогда не отказался бы от неё, если бы знал о ней. Если бы просто знал.

И огрызалась я на Якова не только потому, что он меня тогда обнадёжил и бросил, — ещё и потому, что понимала: моя вина перед ним гораздо выше, несоразмерно больше.

Ложь всегда больно бьёт, и теперь, я уверена, всё то, что я когда-то умолчала, непременно даст нам сдачи. Особенно мне, конечно.

Яков поймёт. Не сможет не понять — достаточно лишь посмотреть на Иришку, его маленькую копию.

Что делать? Поговорить с ним до первого сентября, рассказать всё откровенно? А дочери тоже рассказать? Или лучше продолжать молчать, как и раньше?

А может, просто подождать? В конце концов, вдруг Яков сделает вид, что ничего не понял, не захочет вмешиваться? Отведёт или вовсе закроет глаза, не станет задавать вопросов…

Боже, Полина. Ты сама-то в это веришь?!

37

Полина

Мама и Иришка, как и договаривались, встретили меня на детской площадке возле дома, где находилась наша с дочерью квартира — мама жила чуть дальше, в пяти минутах ходьбы. Иришка заметила