Почему ты молчала? - Анна Шнайдер

— Есть такие люди, которым сложно развестись, — продолжала мама, задумчиво вертя в руках шоколадную конфету. Видимо, раздумывала, съесть или всё-таки сдержаться. — Одни рвут отношения только так, а другие будут тянуть до последнего. Я раньше думала — слабость, но сейчас стала старше и, не побоюсь этого слова, мудрее. Не слабость, просто разное отношение к жизни, к собственным усилиям. Вот взять, например, вязание. Вяжешь-вяжешь кофточку, а потом вдруг видишь, что много рядов назад ошибся, надо всё распускать почти до конца. Кто-то легко распустит: вздохнёт и распустит, а кому-то будет слишком жаль своих трудов, он всё оставит и сделает вид, что так было задумано. Вот и с браком то же самое. Яков твой в то время решил попытаться наладить отношения, но они всё не налаживаются и не налаживаются, и он двигается дальше уже по инерции. Однако любая сила конечна, вечно так продолжаться не может. Хотя порой сначала заканчивается сам человек.

— Мам, — меня передёрнуло, — ну что за ужасы ты говоришь!

— Я правду говорю, Поля. Маша в итоге довела себя до грани, сама знаешь, какое у неё здоровье. Хуже, чем у меня, а я её на семь лет старше вообще-то! И Яков твой…

— Да не мой он.

— Хорошо, не твой. Иришкин. Так вот, Иришкин Яков, говоришь, теперь курит. Вот, это как раз оно — саморазрушение. А если бы ты ему много лет назад призналась, он бы, может, избежал этого. Развёлся всё-таки, и была бы сейчас у вас семья.

У меня волосы на голове зашевелились.

— Нет, это нереально.

— Ты решила за него, — покачала головой мама. — Решила, что это нереально, вот и не стала говорить. А я ещё тогда думала и говорила тебе, кстати, что нечего решать за других людей, пусть сам думает. Ему ничего не помешало бы не сообщать жене, если бы он захотел сохранить брак. Но хотел ли он этого на самом деле? Сомневаюсь. Просто сделал то, что был обязан сделать, по его мнению.

— Ладно, перестань, — я поморщилась: чувство вины уже даже не кололо, а буквально жрало меня изнутри. — Сейчас-то как быть? Рассказывать ему или нет?

Я думала, мама ответит: «Конечно рассказывать», но она меня удивила.

— Нет. Не рассказывать.

39

Полина

— Почему? — поразилась я до глубины души. — Ты ведь только что доказывала мне, что я зря…

— Семь лет назад — да, зря, — кивнула мама. — Но сейчас, мне кажется, ты должна дать Якову право выбора.

— Это как? — не поняла я. — Разве если я не скажу — это право выбора?

— Именно, — хмыкнула мама. — Забавно, да? В прошлом его правом выбора были бы твои слова об Иришке, а в настоящем — молчание. Он ведь не идиот, Поль, должен сложить два и два, это несложно. Возраст нашей девочки, её внешность — на самом деле, ответы на любой вопрос. И как только он сообразит, его выбором будет — спрашивать тебя, почему ты молчала, или не спрашивать. Яков может отрешиться от этого, ты ведь сама солгала ему, сама ничего не сказала. Может не захотеть ворошить прошлое, выяснять всё теперь, когда его ребёнок уже пошёл в первый класс. А может и захотеть. И это будет его выбор.

Я задумалась. В принципе, мама права… В том, что касается именно выбора. Я-то думала, что она будет напирать на честность — мол, хватит врать, признавайся сама, пока он не догадался.

— А как я ему потом объясню, почему сразу не сказала? Понимала же, что догадается, но не сказала.

— Так и объяснишь, как я только что, — пожала плечами мама. — Заодно узнаешь, насколько он остался таким же человеком, каким ты его знала. Всё-таки восемь лет — большой срок, Поль. И изменения могут касаться не только курения. Я не исключаю, что он уже думать о тебе забыл и совсем не захочет связывать себя ещё одним ребёнком.

Нет, в то, что Яков меня забыл, я не верила. Иначе он не стал бы ждать меня на крыльце, не попросил бы о разговоре, не смотрел так, как смотрел. Не ведут себя подобным образом давно забывшие о тебе люди.

Я ещё помню, как пару лет назад встретила в торговом центре бывшего мужа с женой и сыном. Она несла свой беременный живот, как королева корону, Андрей тащил кучу пакетов с покупками, их сын — мальчишка лет пяти-шести — бежал впереди, не обращая внимания на взрослых, которые умоляли его не носиться колбасой. Когда я проходила мимо, Андрей меня заметил, кивнул равнодушно, как чужой, я ответила ему тем же — всё без малейшего тепла и улыбки, — и мы разошлись в разные стороны. У него — своя жизнь, которой он, наверное, доволен, у меня — своя, мы друг другу больше не интересны.

Вот это точно равнодушие, а у Якова… Не знаю даже, как назвать. У него скорее наоборот.

— Я думаю, он не станет молчать. И что он мне скажет, когда поймёт… — протянула я, нервно стискивая чашку, и мама улыбнулась.

— Понятия не имею, но мне кажется, скоро мы это узнаем.

40

Полина

Оставшиеся до первого сентября четыре дня пролетели быстро — как говорится, в трудах и заботах. И, разумеется, в диком нервяке по любому поводу. Нервяк был с моей стороны — Иришка, благодушное и миролюбивое существо, полнилась радостным энтузиазмом перед новыми впечатлениями, мама у меня в принципе не склонна к неврозам — как она говорит, страшнее смерти ничего не может быть, а остальное сдюжим. В общем, да — трясло меня одну, зато очень качественно.

Я глупо надеялась, что Якова возле школы не будет. Ну всё-таки, мало ли, вдруг не сможет? Вряд ли, конечно, он пропустит Первое сентября у сына, но почему бы и не понадеяться? Ведь если пропустит, Иришку он увидит ещё нескоро, а там, возможно, и вообще не увидит. Мой папа, например, в моих одноклассниках разбирался примерно так же, как я — в его гайках и шурупах. То есть никак.

Утром первого сентября моё волнение достигло апогея, в итоге даже мама не выдержала.