Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Увидев мою беспомощность, она поднимает палец, затем исчезает в другой комнате. Она быстро возвращается с пустым хрустальным кувшином и жестом просит меня сесть прямо и откинуть голову назад.

Затем она зачерпывает воду из ванны кувшином и начинает смывать шампунь с моих волос.

Я закрываю глаза, снова испытывая благодарность, и в то же время беспокоясь о том, насколько отстраненной я себя чувствую. От всего, что со мной происходит. Я даже не испытываю никакого стеснения от того, что сижу голая перед совершенно незнакомым человеком.

Если это шок, я благодарна и за него, потому что это лучше, чем альтернатива: что я действительно такая стойкая, какой меня сделал Димитрий.

Ведь если он прав в этом, он прав и во всем остальном.

А значит, я тоже чудовище.

Не будь смешной. Твой мозг справляется с сокрушительной психологической травмой. Ты отрицаешь реальность своей ситуации и то, что все это происходит с тобой. Чувствовать отстраненность – нормально. Это защитный механизм. С тобой все в порядке.

— За исключением того, что я слышу твой голос в собственной голове, Зверь.

Я не понимаю, что произнесла это вслух, пока не бросаю взгляд на горничную, которая выглядит так, словно мысленно ищет крест и святую воду.

— Прости. Я сейчас сама не своя.

Мой смех звучит странно и неуместно. Я понимаю это, потому что горничная медленно отступает на несколько шагов, а затем стоит там, моргая и сглатывая.

Я тяжело вздыхаю и закрываю глаза.

— О боже. Мне так жаль. Я не хотела тебя напугать. Я уверена, что ты очень милая девушка, которой не повезло попасть на работу к психопату, и ты насмотрелась всякого дерьма, а теперь я тут, выгляжу как боксерская груша и разговариваю сама с собой, а ты должна обо мне заботиться. Я не виню тебя за то, что ты испугалась. Просто не обращай на меня внимания. У меня какой-то нервный срыв.

В подтверждение своих слов я тут же заливаюсь слезами.

Я подтягиваю колени к груди и упираюсь в них лбом, а потом раскачиваюсь в воде и рыдаю, обхватив здоровой рукой голени, а сломанной – испытывая адскую боль. Я плачу до тех пор, пока не начинаю икать, и пока не выжимаю из себя все силы.

Затем я чувствую, как кто-то легонько похлопывает меня по плечу, и поднимаю глаза.

Рядом с ванной стоит горничная с пушистым белым полотенцем в руках. На ее лице неуверенная улыбка. Она показывает на меня и складывает большой и указательный пальцы в форме буквы «О». Не знаю, хочет ли она сказать, что со мной все будет в порядке, или что я просто очень сильно плакала, но она больше не боится меня, так что я считаю это победой.

Собравшись с последними силами, я поднимаюсь и выхожу из ванны, позволяя ей вытереть меня. Я стою, дрожа от изнеможения. Она кладет руку мне на плечо, и я встречаюсь с ней взглядом.

Девушка указывает на синяки на моей спине, ее взгляд полон вопросов.

— Димитрий немного поразвлекся со мной ранее.

Она медленно кивает, ее глаза становятся жесткими. Затем она указывает на свой рот.

— Я не понимаю.

Она указывает на мою спину, а затем на свой рот.

— Ты хочешь сказать, что Димитрий – причина, по которой ты не говоришь?

Когда она кивает, мой желудок медленно скручивается в узел.

— О боже. Мне страшно спрашивать.

Впрочем, мне и не нужно, потому что она просто открывает рот и показывает, что с ней сделал Димитрий.

Тошнота сменяется обжигающим приливом желчи к горлу, когда я смотрю на изуродованный обрубок плоти – все, что осталось от ее языка.

ДЕВЯТЬ

НАЗ

— Только не облажайся.

— Я не облажаюсь.

— Ты должен быть предельно осторожен.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Димитрий мог заминировать это место. У него могут быть разведчики, камеры, да мало ли что еще. Это все может быть ловушкой.

Киллиан закатывает глаза.

— Хватит причитать. Ты ведешь себя как бабка.

Я все еще лежу на кушетке, все мои раны зашиты, я подключен к капельнице с антибиотиками, смотрю, как Киллиан собирается и готовится отправиться к последнему месту, где был зафиксирован сигнал GPS Эвы, и чувствую себя полным ничтожеством, потому что он идет вместо меня.

Это моя женщина. И моя ответственность. Точка.

Если не считать полевых ранений, которые меня реально бесят.

— Мне нужен телефон.

— Док даст тебе все, что нужно.

Киллиан кивает в сторону Дока, который на другом конце склада роется в большом холодильнике из нержавеющей стали. Он сказал, что после того, как зашил меня, ему захотелось бургера, что, конечно, чертовски странно, но я был слишком занят Киллианом и его заданием, чтобы вникать.

Не то чтобы я вообще горел желанием это знать.

— У тебя есть прикрытие?

Киллиан корчит мне рожицу, как будто я говорю какую-то глупость, потому что он слишком хорош, чтобы ему нужна была подстраховка. Меня это тоже бесит.

— Мне нужны детали. Меня сводит это с ума.

— Ты и так был сумасшедшим, приятель.

— Киллиан. Пожалуйста.

Он замирает, пораженный тоном моего голоса и словом «пожалуйста», которое, уверен, я никогда раньше не произносил в его присутствии.

Хриплым голосом я говорю: — Она – моя жизнь. Вся моя жизнь.

Посмотрев на меня, он застегивает бронежилет и накидывает на плечи рюкзак. Он переоделся быстрее, чем Кларк Кент меняет костюм в телефонной будке, и теперь на нем полный тактический комплект и потертые армейские ботинки, которые ему великоваты.

Наверное, напихал носков в мыски.

— Поэтому, — говорит он, — когда я верну ее в целости и сохранности, ты будешь у меня в долгу.

А затем уходит, оставив меня сыпать проклятиями ему вслед.

С другого конца склада Док кричит: — Хочешь бургер, чувак? Я готовлю отличный чизбургер с беконом и всем остальным.

— Мне не нужен гребаный гамбургер! — кричу я в ответ. — Мне нужен гребаный телефон!

— Что тебе действительно нужно, так это успокоительное, чувак. — Он подходит к столу с компьютерами, жуя стебель сельдерея. — Если кто и сможет вернуть твою девушку, так это тот парень, что только что ушел. Он легенда.

Клянусь, у меня вот-вот лопнет сосуд в голове.

— Он мне постоянно об этом твердит.

Из ящика стола