Последняя дочь фараона - Ольга Владимировна Покровская

И все же сейчас происходило что-то особенное. Николас понимал это по тому, как блестели ее глаза. Он уже видел однажды такой взгляд – взгляд волка, почуявшего добычу. Взгляд хищника, уловившего запах крови и устремившегося к цели по кратчайшей дороге, с которой ничто теперь его не свернет. Это было ни Миконосе, на белой вилле, когда Ольга у него на глазах топила в ванне племянника своего врага.

– Что с тобой? – спрашивал он ее, когда она лежала рядом с ним в постели, отстраненная, явно думающая о чем угодно, кроме него.

И Ольга всякий раз отвечала:

– Все хорошо. Просто много работы. Но я со всем разберусь, не переживай.

– Чтоб она провалилась, эта твоя работа, – обычно ворчал он в такие минуты.

Это было правдой. Больше всего Николас мечтал о том, чтобы бизнес Ольги, кровавый и страшный бизнес, испарился куда-нибудь и выпустил ее из своих стальных клещей. Пусть лучше они останутся нищими, пусть тяжелым трудом зарабатывают себе на хлеб, только бы не нужно было больше чувствовать себя в смертельной ловушке, каждую минуту бояться, что железная хватка ослабнет, и все, кого Ольга столько лет подминала под себя и держала в узде, ополчатся против нее.

А их дочь? Сколько лет пройдет, прежде чем девочка начнет понимать, чем занимается ее мама? И как это отразится на ней? Как он сможет учить Марию жить честно, быть милосердной к людям, учить всему, во что верит сам, если она будет знать, что позволяет ей вести роскошный образ жизни? Что за все ее игрушки, за наряды и учителей, заплачено деньгами, полученными за чужое горе?

– Скажи мне, ты нашла его, нашла третьего? – спросил он Ольгу как-то вечером.

Мария уже спала в своей кроватке в уютной детской, которую они оборудовали ей. Отец Николаса, как и положено мальчишке, выросшему в бедной простой семье, многое умел делать руками. Рыбачил, готовил и неплохо столярничал. Уже будучи богатым и степенным человеком, он в часы досуга уходил в мастерскую и учил сына забивать гвозди, резать по дереву, выпиливать лобзиком. И Николас, вспомнив уроки отца, сам сделал для дочери колыбель, украсил спинку резными деревянными рыбами, водорослями, осьминогами. Хотелось, чтобы даже в доме девочке все напоминало о бескрайнем морском просторе, который она так любила. И первые игрушки Марии тоже были вырезаны из дерева им самим.

Когда Николас заглянул в детскую, Ольга, задумавшись, стояла над кроваткой спящей дочери. Мария лежала, разметав по подушке свои коротенькие каштановые локоны, из приоткрытых губ вырывалось ровное дыхание. Ольга смотрела на нее и улыбалась. Такой, умиротворенной, ласковой, он видел ее редко и сейчас, боясь пошевелиться, любовался любимой. Сколько же в ней природной грации, как сияют в свете ночника ее удивительные шелковые золотистые волосы. Как изящно наклоняется она и как нежно целует дочь, боясь разбудить, потревожить ее покой.

Но вот Ольга выпрямилась, отвернулась от кроватки, направилась к двери, и взгляд ее мгновенно изменился. И в тот момент Николас не выдержал, поймал ее в коридоре, стиснул руку и задал вопрос. Он действовал наобум, просто прикинул про себя, что ничто больше не могло бы так повлиять на Ольгу. И, как оказалось, попал в точку.

– Откуда ты узнал? – с подозрением спросила она.

– Догадался, – коротко бросил он и, видя, что лицо Ольги не разгладилось, едко бросил. – Что, не веришь? Будешь меня пытать, чтобы узнать правду? Или весь дом поднимешь на уши в поисках предателя, который тебя сдал?

– Не говори глупости, – качнула головой Ольга.

Осторожно высвободив руку, она прошла мимо него в спальню, находившуюся за стенкой от детской. Николас вошел туда вслед за ней. Ольга через голову стащила футболку, стянула вниз по ногам брюки, запахнулась в тонкий шелковый халат. Когда она была такой, теплой, домашней, нежной, в ней почти невозможно было разглядеть суровую и не знающую жалости Фараоншу.

– Ты не ответишь мне?

Ник прислонился спиной к двери и глядел на нее исподлобья. Ольга провела щеткой по волосам, стоя у зеркала, и, наконец, заговорила:

– Хорошо, отвечу. Ты прав. Я нашла третьего. И собираюсь его убить. Стало легче?

От того, как спокойно она это произносила, у Николаса кровь застыла в жилах. Ольга отложила щетку, бросила ее на комод, рядом с сидевшей на нем старинной фарфоровой куклой, и обернулась к нему.

– Николай, тебе не кажется, что это объяснение несколько запоздало? Я никогда не скрывала от тебя, кто я. И ты давно знаешь, что мне не жить спокойно на земле, пока живы те, кто убил моих родителей, кто отнял у меня все.

– Да, знаю, ты рассказывала мне… – подтвердил Николас. – Но я думал, что теперь все изменилось. У тебя есть я, Мария. Ты больше не та отчаянная одинокая девчонка, которой нечего терять.

Показалось, будто его слова смогли пробить крохотную брешь в ее броне. Ольга моргнула, губы ее на мгновение дрогнули. И Николас решил воспользоваться моментом, метнулся к ней, стиснул руками плечи.

– Я никогда не устану умолять тебя покончить со всей этой дрянью. Ольга, пойми, у нас растет дочь! Мы не можем держать ее тут, как в крепости. А пока ты рулишь своим наркотрафиком, обязательно найдутся люди, которые захотят использовать ее против тебя. Настанет день, и Мария обвинит нас в том, что мы отобрали у нее детство – так же, как те ублюдки отобрали его у тебя. Она скажет, что мы обрекли ее на ненависть и кровь, не дали ей другого выбора, и будет права. Мы теперь ответственны перед ней, мы должны прежде всего думать о ее будущем.

– Николас, ты сам не представляешь, о чем просишь.

Ольга вывернулась из его рук, но не отступила, взяла его голову в ладони и посмотрела прямо в глаза, пристально, не давая ускользнуть от ее жалящего взгляда.

– Мы не сможем жить в Лондоне, в твоей уютной квартирке. Ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Москве. Ни в любом другом крупном городе мира. Сколько бы сил мы ни приложили, чтобы изменить личности, какие бы классно сработанные поддельные документы не достали, все равно найдутся люди, которые узнают, кто мы. Даже пластическая операция нас не спасет, верь мне, у меня недавно был повод в этом убедиться. Если бы я даже согласилась на твой безумный план, нам пришлось бы уехать в самый дальний уголок мира. Куда-нибудь в Новую Зеландию, и лучше в деревню. Сидеть там тише воды, ниже травы. И все равно каждый день бояться, что нас вычислят, найдут и убьют. Такого будущего ты хочешь для своей дочери?

– Да, – не раздумывая бросил Николас. – Да, это лучше, чем…

– И с твоей любимой мамочкой ты тоже никогда не сможешь больше увидеться. Ты понимаешь это, Николай? Мы должны будем разорвать все связи, все без исключения. Только так у нас появится хотя бы призрачный шанс.

Николас помедлил с ответом, с трудом сглотнул и отозвался, будто очертя голову бросился со скалистого выступа в море:

– Хорошо. Я согласен. Пусть так.

Ольга молча смотрела на него, недоверчиво покачивая головой. И Николасу казалось, что что-то менялось в ее глазах, теплело, оттаивало. Может быть, это была лишь игра неверного света тусклой лампы на ночном столике. Может быть, ему просто хотелось верить, что он смог, наконец, до нее достучатся. Но, когда Ольга, вздохнув, произнесла вдруг: «Будь по-твоему!», Николас ни на секунду не засомневался, что она говорит искренне.

Его захлестнуло волной противоречивых чувств – восторгом от того, что Ольга все-таки согласилось, неизбежным волнением перед скорыми переменами, предвкушением того, что исчезнет эта тяжесть, давившая ему на плечи с тех самых пор, как он принял решение и остался с Ольгой. Они будут свободны, по-настоящему свободны. Он не испытывал этого азарта свободы, легкости и беспечности с той минуты, когда в последний раз летел на серфе, у берегов Миконоса, ловя волну и ежась от морских брызг на разгоряченной коже.

Он рванулся к Ольге, словно все это время какие-то невидимые силы удерживали его, не давая к ней прикоснуться. Наткнулся на комод, тот дрогнул,