Смена формы - Кэсси Александер

Эди», — твердила я себе. У меня больше не было прикрытия прежней работы, прежних друзей. И вообще, по всем правилам, меня должны были избегать — один неверный шаг, и меня выставят за дверь. И что тогда?

Но должен же быть способ заставить Товара проговориться. Что-нибудь простое. Вроде святой воды или крестов. Вот только ни того, ни другого у меня с собой не было. Я фыркнула, оставшись одна в смотровой в ожидании пациента.

Эдуардо принял двух женщин, явно приходившихся друг другу матерью и дочерью. Младшая была примерно моего возраста; она помогала матери забраться на кушетку.

— Мне не нужна ваша помощь, меня уже исцелил курандеро, — заявила старшая, едва устроившись.

Дочь кипела от ярости.

— Да? Тогда почему в прошлый раз у тебя сахар был четыреста три?

— Курандеро? — переспросила я. Женщина энергично закивала, а потом заговорила с дочерью по-испански. Было ясно, что этот спор они гоняют по кругу уже не первый раз.

Мне не хотелось сдавать курандеро с потрохами — тем более что его внук был славным парнем, — но если он внушал людям с неконтролируемым диабетом, что они исцелены, он приносил больше вреда, чем пользы.

Дочь дождалась, пока мать выдохнется, и перевела для меня суть:

— Она думает, что он её вылечил. Он дважды над ней помолился, и теперь она здорова.

— ¡No, si me visita dos veces más, me va a curar! — упрямо бросила мать.

— Хоть каждый день ходи, мне всё равно — только не бросай уколы! — рявкнула дочь.

Они были словно зеркальное отражение меня и мамы. И, как и в случае с моей матерью, я вдруг почувствовала себя беспомощной. Я не сомневалась, что эта женщина уже слышала все доводы, почему нельзя бросать лекарства, а дочь просто устала снова и снова заставлять её слушать.

Я пошла ва-банк, ударив самой жёсткой правдой:

— Чудес не бывает. Диабет не лечат молитвами, только жёстким контролем. Если сахар не держать, кристаллы глюкозы начнут разрушать почки, рвать сосуды в руках и ногах. Вы потеряете чувствительность — перестанете понимать, горячо или холодно. А если подхватите инфекцию, в крови будет столько сахара, что микробы будут на нём расти, как на питательной среде. И тогда вы можете умереть.

Казалось, мать меня поняла, но дочь всё равно перевела, особенно выделив часть про «можете умереть». Мать осталась упрямой и гордой и повернулась ко мне:

— Я верю, что мне станет лучше. Значит, так и будет.

— Так не работает, — процедила дочь.

Мать вздёрнула подбородок.

— Для меня будет работать.

Я поспешила вмешаться, пока ситуация не накалилась ещё сильнее.

— Я понимаю, как тяжело смириться с тем, что нет никакого волшебного способа всё исправить. — Произнося это, я вдруг осознала, что говорю не только для неё. Я могла бы закрыть глаза на всё странное, что творится вокруг, и просто попытаться быть нормальной. Жить нормальной жизнью, делать нормальные вещи, помогать обычным людям. А мама тем временем умирала бы — как и положено людям с четвёртой стадией рака груди.

— Вы что-то ещё хотели сказать? — поторопила меня дочь.

Я повернулась к матери и сосредоточилась на ней.

— Вам нужно принимать лекарства. Ваша дочь вас любит. Она не хочет остаться без вас. Разве можно винить её за то, что она хочет, чтобы вы жили?

Лицо пожилой женщины на миг дрогнуло, но она тут же взяла себя в руки и театрально вздохнула:

— Ладно, ради тебя я, пожалуй, сделаю вид, что уколы помогают.

— Хорошо. — Дочь покачала головой и торопливо стащила мать с кушетки, радуясь хоть какой-то маленькой победе. Она вывела маму из кабинета, а потом на секунду обернулась и закатила глаза — мол, ну разве эти упрямые старики не сходят с ума? Я кивнула: да, ещё как.

***

На обед я вышла на улицу и наткнулась на Олимпио. Достала сэндвич, который прихватила для него, но сегодня он только понюхал и отмахнулся:

— Не, спасибо, я уже поел.

— Ладно. — Я развернула свой и проглотила чуть ли не за три укуса. — Твой дед кого-нибудь недавно «вылечил»? Ну, так, между целителями?

Олимпио хмыкнул:

— Конечно. Он всех, к кому прикасается, исцеляет.

— А пожилую женщину с диабетом? Недавно, похоже, к нему ходила.

Он прищурился:

— А что?

— Ты должен сказать ему, чтобы он так не говорил, Олимпио. Что, если та женщина пойдёт домой, бросит лекарства и умрёт?

Олимпио резко развернулся и пошёл прочь.

— Кто сказал, что он её не исцелил? Она ведь не умерла, раз сюда пришла, верно?

— Это вообще не оправдание. И даже если твой дед сам в это верит, ты-то знаешь правду. — Я догнала его и встала прямо перед ним, дожидаясь, пока он посмотрит на меня. Какие бы нелепые вещи Олимпио ни повторял, он обязан был понимать, что дед врёт.

Олимпио втянул воздух, будто собирался всё мне разжевать, потом развернулся и легонько стукнул кулаком по стене позади себя.

— Просто оставь меня в покое, ладно?

— Ладно. — Я осталась стоять, глядя, как он застыл спиной ко мне. Зря я на него наехала. Я не хотела, чтобы из-за деда страдали люди, но можно было как-то поделикатнее, а не вываливать всё в приступе утренней нервозности.

Я опустилась на землю и вздохнула. Но он не ушёл дальше.

Выждала сколько полагалось — а потом ещё чуть дольше, чтобы уж точно не показаться навязчивой, — и спросила:

— Ты что-нибудь знаешь про Reina de la Noche?

Он по-прежнему не поворачивался.

— Зачем?

— Сегодня утром на рынке на одну женщину, которая продавала футболки с этим принтом, наехали ребята из «Трёх крестов».

Олимпио фыркнул и шумно втянул воздух, чтобы сплюнуть.

— Да это на них похоже. Напугать кого-нибудь.

— Кого именно?

— «Три креста». Избивать женщин — это по их части.

Кажется, он понемногу снова начинал со мной разговаривать — или хотя бы не затыкал уши.

— А какие они, эти Правители?

— Правители?

— Ну, ты понял. Королевы.

Олимпио закатил глаза.

— Reina de la Noche — это «Королевы Ночи».

— А. — Ну да, многое вставало на свои места. И футболки с укусами, и татуировки. Я прикинула, кто мог бы носить этот титул. Единственный человек — точнее, вампир, — кого я сейчас знала и кто мог на него претендовать, была Анна. Та самая, что устроила моё изгнание.

— Олимпио, сделай мне одолжение, ладно?

— Чего?

Я выудила из кошелька две двадцатки и протянула ему:

— Купи мне маленький серебряный крестик.

— Зачем? Ты не похожа на религиозную.

— Могу ею быть.

— Но не являешься.

Врать не имело смысла.

— Нет.