Старая дева для лорда-дракона - Надин Нойзи

— Леди Анна, — его губы тронула та самая полуулыбка, от которой у меня внутри все переворачивалось. — Вы вернулись.

— Вернулась, — подтвердила я, чувствуя, как глупая улыбка сама лезет на лицо. — Простите, что заставила ждать. Визит к соседке затянулся.

— Я не против ждать, — ответил он просто. — Здесь хорошо. Тихо. И жимолость цветет.

Я перевела взгляд на кусты. Жимолость действительно цвела — мелкие кремовые цветы, собранные в гроздья, источали тот самый сладкий, чуть дурманящий аромат, который я любила с детства. В моем прошлом детстве, где такие запахи были редкостью среди асфальта и машин.

— Она прекрасна, — сказала я тихо, подходя ближе и касаясь пальцами нежных лепестков. — Цветет всего пару недель, но за это время сад наполняется таким ароматом, что кружится голова.

Рейнар подошел и встал рядом — так близко, что я чувствовала тепло его тела. Он тоже протянул руку и осторожно коснулся цветка, но не сорвал, только погладил лепесток кончиком пальца.

— Нежный, — сказал он задумчиво. — И сильный одновременно. Цепляется за стену, тянется вверх, выживает там, где другие не могут. А цветы... они как будто светятся изнутри.

Я смотрела, как его пальцы гладят лепесток, и почему-то это зрелище завораживало больше, чем сам цветок. У него были красивые руки — сильные, с длинными пальцами, но без той изнеженной холености, которая бывает у столичных аристократов. Руки воина. Или дракона.

— У вас в столице есть жимолость? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая становилась слишком интимной.

— Есть, — он повернулся ко мне. — Но там она другая. Более... прирученная. Растет в парках, под присмотром садовников. А эта — дикая, настоящая. Чувствуется, что она здесь хозяйка, а не гостья.

— Как я, — вырвалось у меня.

Он посмотрел внимательно, чуть склонив голову.

— Вы — хозяйка. Это ваш сад, ваш дом. Вы здесь не гостья.

— Я не об этом, — я замялась, подбирая слова. — Я о том, что я тоже... дикая. Для столичных. Для Ирмы. Для леди Марисы, у которой все розы по струнке стоят. Я не вписываюсь.

Рейнар улыбнулся — тепло, открыто.

— Слава богам, что не вписываетесь, — сказал он. — Эти розы по струнке — они мертвые внутри. Красивые, но без души. А ваш сад живой. И вы — живая. Настоящая.

Я подняла на него глаза. В вечернем свете его лицо казалось высеченным из камня, но глаза — глаза горели золотом, живым, теплым, таким, от которого хотелось согреваться вечно.

— Вы так говорите, будто знаете меня давно, — прошептала я.

— Я знаю, — ответил он просто. — Не давно, но глубоко. Драконы так умеют. Мы видим суть, когда хотим. А я хочу видеть вас.

Он сделал шаг — и теперь между нами не осталось расстояния. Я чувствовала его дыхание на своих волосах, видела, как поднимается и опускается его грудь, слышала биение его сердца — ровное, сильное, чуть ускоренное.

— Анна, — сказал он тихо, и мое имя в его устах прозвучало как признание. — Я не знаю, что ты со мной сделала. Но я не могу перестать о тебе думать.

— Я тоже, — призналась я, глядя в его золотые глаза. — Ты мне снился этой ночью.

— Я знаю, — он улыбнулся чуть виновато. — Я тоже видел этот сон. Мы были под яблоней. Ты была в белом.

У меня перехватило дыхание.

— Ты... ты тоже? Это был не просто мой сон?

— Наши души встречаются, когда мы спим, — ответил он. — Я не знаю, как это объяснить. Но это правда. Я был с тобой этой ночью. И хочу быть снова.

Он поднял руку и осторожно коснулся моего лица — так же, как во сне. Кончиками пальцев провел по щеке, по линии челюсти, остановился на подбородке.

— Ты прекрасна, — сказал он просто. — Не внешней красотой, хотя она тоже есть. А той, что внутри. Светом. Теплом. Я хочу быть рядом с этим светом.

Я не выдержала. Потянулась к нему сама, привставая на цыпочки, ища его губы. Он наклонился — медленно, давая мне возможность отстраниться, если я передумаю. Но я не передумала.

Поцелуй был не таким, как во сне. Во сне была страсть, жар, почти отчаяние. Здесь была нежность. Осторожная, почти робкая, будто мы оба боялись спугнуть это чудо. Его губы касались моих легко-легко, пробуя на вкус, изучая. Я обвила руками его шею, притягивая ближе, и он ответил — углубляя поцелуй, но все так же бережно, будто я была сделана из лунного света и лепестков.

Вокруг пахло жимолостью, вечерним садом, и им — дымом, лесом, звездами. Где-то пела птица, прощаясь с днем. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой.

Я оторвалась от его губ, чтобы перевести дыхание, и уткнулась носом ему в грудь. Его руки обнимали меня за талию, прижимая к себе, и это было самое правильное место в мире.

— Рейнар, — прошептала я в его камзол.

— Анна, — ответил он в мои волосы.

Мы стояли так, обнявшись, у стены, увитой плющом, среди цветущей жимолости, и мир вокруг нас замер. Не было ни Ирмы, ни столичных сплетен, ни завтрашних хлопот. Были только мы и этот вечер.

— Что теперь будет? — спросила я тихо.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я хочу это узнать. С тобой.

Я подняла голову и посмотрела в его глаза. Золото в них разгоралось ярче, но не обжигало — грело.

— Я боюсь, — призналась я. — Боюсь, что это сон. Боюсь проснуться.

— Это не сон, — он коснулся губами моего лба. — Это явь. Самая настоящая. И я никуда не уйду.

Где-то вдалеке послышался голос Марты, зовущей к ужину. Я вздохнула.

— Надо идти.

— Надо, — согласился он, но не отпустил. — Можно я приду к тебе сегодня во сне?

Я улыбнулась.

— Приходи. Я буду ждать.

Он поцеловал меня еще раз — коротко, но так сладко, что колени подогнулись. Потом взял за руку, и мы пошли к дому, не разжимая пальцев.

На крыльце нас ждала Ирма. Увидев наши сплетенные руки,