Запретная месть - Аймэ Уильямс

Звонок оборвался и ярость взорвалась внутри. Кружка с кофе разлетелась о стену; темная жидкость потекла по импортным обоям, словно кровь.

Гребаный О'Коннор ведет себя так, будто владеет мной. Будто я все еще тот отчаявшийся изгнанник, который явился в Бостон пять лет назад, сжигаемый ненавистью и не имеющий куда податься.

Но слова Елены, брошенные прошлой ночью, звучали в голове громче угроз О'Коннора: «Завтра вечером я иду на семейный прием Калабрезе. Как особая гостья Энтони».

Я все еще видел её стоящей там: платье едва держится в дрожащих руках, а она метает в меня эти слова, как ножи. И они попали в цель — мысль о руках Энтони на её теле, о том, как он выставляет её напоказ перед семьей, словно какой-то трофей, вызывала желание сжечь всю его империю дотла.

Телефон завибрировал. Сообщение от Данте: «Дай знать, когда подать джет».

Я нажал вызов.

— Ты должен провести меня на прием к Калабрезе сегодня вечером, — рявкнул я, едва Данте ответил.

— Босс, — в голосе Данте звучала тщательно сдерживаемая тревога. — О'Коннор ждет твоего возвращения…

— О'Коннор, блядь, подождет. — Я шел по квартире, мимо тайника с оружием, скрытого за стальными панелями, к спальне, где ждал свежий костюм. — У меня здесь незаконченное дело.

— Организатор?

Чертов Данте, слишком уж он проницателен для своего же, мать его, блага.

— Достань мне данные по охране поместья Калабрезе. — Я начал перечислять необходимое: керамический нож, который не засекут металлодетекторы, удавку тонкую, как шелк. — Список гостей, маршруты патрулей, всё.

— Ты добьешься того, что тебя убьют. — Пауза. — Или, что еще хуже, убьют её.

— Просто дай мне то, что нужно. — Я изучал свое отражение, завязывая галстук. — И Данте? Убедись, что мой обратный билет в Бостон нельзя отследить. Не хочу, чтобы у О'Коннора возникли лишние мысли насчет сегодняшнего… крюка.

— Это самоубийство. — Но я уже слышал стук клавиш. — Калабрезе усилили охрану после смерти Джонни. Даже обслуживающий персонал проверяют…

— Значит, нам лучше позаботиться о том, чтобы моя легенда была безупречной. — Я проверил остроту ножа. — Пришли всё на защищенный телефон. После восьми я буду без связи.

— Марио… — Данте редко называл меня по имени. — Она того стоит?

Я вспомнил лицо Елены, когда назвал её шлюхой. Её дрожащие руки и стальной стержень внутри. То, как она не уступает мне ни в одном ходе этой смертельной игры.

— Просто проведи меня внутрь, Данте. С остальным я разберусь.

Я пережил тюрьму, изгнание и особый вид уроков самоконтроля от Джузеппе ДеЛука. Но наблюдать за тем, как Елена играет свою роль на этом сборище Калабрезе, — это испытание, требующее каждой унции с трудом обретенной выдержки.

Энтони водит её сквозь толпу, словно призовую кобылу; его ладонь по-хозяйски распластана на её обнаженной спине. Каждое прикосновение, каждое слово, прошептанное ей на ухо, — это расчетливая демонстрация права собственности.

«Смотрите, что у меня есть, — кричит каждый его жест. — Смотрите, кто делит со мной постель».

На ней светло-голубой шелк, струящийся по изгибам; цвет делает её эфирной в свете вычурных люстр. Платье — шедевр намека: скромное спереди, но с опасным вырезом на спине, оставляющим простор кремовой кожи для блуждающих рук Энтони.

Её обнаженные руки элегантны, плечи позолочены поздним летним солнцем. Она движется как богиня среди смертных — вся из опасных изгибов и нарочитой элегантности.

Проникнуть в особняк Калабрезе было почти оскорбительно легко. Служебный вход с ленивой охраной, камеры с предсказуемыми слепыми зонами — даже забавно, как эти так называемые криминальные семьи обмякли. Изгнанник ДеЛука проскользнул прямо у них под носом.

Сам особняк — именно то, чего ожидаешь от нуворишей, пытающихся выглядеть аристократами: мрамор повсюду, сусальное золото, капающее с кессонных потолков, искусство, выбранное по ценнику, а не по вкусу. Люстры размером с машину висят над бальным залом, способным вместить небольшую армию. Что он практически и делает сегодня — для «семейного ужина» здесь собралась сотня людей, увешанных бриллиантами и лейблами.

Я держусь в тени у резных колонн, наблюдая. Всегда наблюдая. Елена движется сквозь толпу так, словно родилась в этом мире, но я вижу напряжение в её плечах, то, как улыбка никогда не достигает глаз. Энтони держит её близко, постоянно касаясь — рука на талии, пальцы, скользящие по позвоночнику, губы, задевающие ухо.

Скриплю зубами, когда она смеется над чем-то, что он шепчет, наклоняя голову, чтобы дать ему лучший доступ к шее. Он принимает приглашение, скользя носом по её голому плечу жестом, который выглядит интимным, но ощущается собственническим. Играет влюбленного, пока его руки метят территорию.

Хрустальный бокал в моей руке трескается. Каждое прикосновение, каждый фальшивый смех, каждый момент, когда она позволяет ему заявлять на себя права, заставляют кровь кипеть. Это игра, которую мы выбрали — игра, которой я научил её. Так почему наблюдать за тем, как она преуспевает в ней, — всё равно что глотать битое стекло?

Сквозь толпу я вижу, как Елена наклоняется к Энтони, шепча что-то, что заставляет его снисходительно улыбнуться. Затем она отходит с отработанной грацией; её голубое шелковое платье — маяк в безвкусном великолепии особняка Калабрезе.

Я следую за ней, держась теней; шаги беззвучны на отполированном полу — еще один урок Джузеппе, служащий своей цели. Елена целеустремленно идет по украшенным коридорам, мимо картин эпохи Ренессанса, купленных, вероятно, на кровавые деньги, под бра, отбрасывающими двойную тень.

Она останавливается у тяжелой деревянной двери, оглядываясь по сторонам, прежде чем залезть в вырез платья. У меня перехватывает дыхание, когда она достает ключ, бог знает откуда взявшийся. Замок щелкает, и она скользит внутрь подобно призраку.

Я считаю до десяти, прежде чем последовать за ней.

Она одна в комнате, которая, должно быть, служит кабинетом Энтони; пальцы с привычной точностью перебирают папки с файлами.

— Тебе нельзя так рисковать, — рычу я, выходя из тени.

Елена подпрыгивает, всё тело напрягается, когда она разворачивается ко мне; пальцы замирают над стопкой папок. Глаза, широко распахнутые от тревоги, сужаются, когда узнавание сменяет страх. Подбородок вздергивается — дерзкая даже сейчас.

— Мое положение — именно то, почему я должна так рисковать, — парирует она, но под привычной колкостью чувствуется дрожь. Взгляд метнулся в пространство за моей спиной — просчитывает выходы, всегда на десять шагов впереди.

— И какого хрена ты здесь делаешь? — огрызается она, хотя голос теряет резкость, когда я сокращаю дистанцию. — Разве ты не должен вилять хвостом перед О'Коннором в Бостоне?

Я игнорирую выпад, останавливаясь в шаге от неё.