В самом Сердце Стужи. Том VII - Александр Якубович

Это оказалось тяжелее, чем я ожидала.

— Потому что я знаю, что случится. Знала.

Губы двигались, словно чужие, словно не из моего рта доносились эти слова, словно меня вовсе здесь и не было.

Чувство падения, которое я ощутила при разговоре с колдуном Фарниром, сейчас оказалось во сто крат сильнее. Мощнее. Неотвратимее. Если там я срывалась с высоты донжона и моя душа неслась к камню замкового двора, то теперь это была пропасть без дна, пропасть, падать в которой я буду ровно столько, сколько будет молчать мой муж. А каждая секунда молчания Виктора сейчас ощущалась как вечность, в которой растворялось в безмолвной панике самое моё «я». Эрен Фиано, служительница Эрен, отцеубийца Эрен, простолюдинка Эрен, проститутка Эрен… Все мои ипостаси, все мои жизни сейчас слились в едином безмолвном крике и неслись сквозь эту вязкую, всепоглощающую пустоту ожидания, умоляя о прощении, проклиная все сущее за то, что я, Эрен Гросс, последняя и самая наглая из своих перерождений, посмела открыть рот. Что я, жадная и высокомерная, сейчас схватила хрустальный сосуд собственного счастья, своей безоблачной жизни с этим мужчиной и со всего маху бросила его на каменный пол. Сосуд еще не коснулся камня, он замер в воздухе, в пустоте вечности, прямо как моя душа, но как только Виктор промолвит хоть слово, как только взгляд его черных глаз, полный непонимания, сменится взглядом недоверия или вовсе презрения, как только он поймет, сколь много лжи и недомолвок было между нами за эти два с лишним года… Когда он задаст еще один, и еще, и следующий вопрос, когда докопается до сути, вытащит из меня всю правду — а я не смогу противиться, ведь нет более под моими ногами точки опоры, нет твердой решимости и уверенности молчать — вот тогда этот сосуд разобьется тысячью осколков, разлетится в пыль.

Счастье, о котором я мечтала столь долго. Счастье, о котором грезила холодными одинокими ночами. Счастье, которое казалось мне недостижимым и невозможным настолько, что вместо него я выбрала поиск способа умереть окончательно — будет потеряно навсегда. И разрушителем его буду я сама. Потому что поддалась своему неудержимому любопытству, набралась ненужной смелости и заразилась отвагою от этого мужчины, возомнила, что могу быть равной ему в терпении и добродетельности… Но даже столь великодушный человек, как мой муж, не должен, не способен стерпеть то, что кроется за личиной дочери семейства Фиано, что прячется под этими платьями, под этой бледной кожею, скрывается за взглядом этих невыразительных, безжизненных серых глаз цвета стали…

Будь моя воля, я бы сейчас вскочила с места и, подобрав юбки, бросилась бы на крышу того самого донжона, чтобы привести в соответствие мои чувства и мои дела. Лишь бы прервать эту давящую тишину, спрятаться, сбежать, как всегда я сбегала от невзгод. Но как назло, мы были заперты в этом шатре. Вокруг — пустота перепаханного поля, на многие сотни шагов.

Здесь были только мы. Я и Виктор. Вдвоем. Не было слуг, которых стоило бы опасаться, не было каменных стен — вместо них только плотная ткань шатра. Наши слова не вылетят в открытое окно, не увязнут в кольце каменных стен замкового двора, их только унесет холодный ветер.

Тут мы были вольны говорить, что захотим и как захотим, не было лучшего места для подобной беседы. Не было и худшего места, ведь сам факт этого разговора очернял все вокруг, окрашивал эти яркие гобелены под ногами в цвета скорби, неуемной, бесконечной скорби по разбитому счастью. Как вороны начинают заранее кружить над умирающим зверем, так и мы с Виктором сейчас двумя фигурами нависали над тем, что было нашим браком, над тем, как я была уверена, что вот-вот должно испустить дух.

Надо что-то предпринять, как-то это исправить, иначе…

Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за несколько ударов сердца, пока Виктор обдумывал мой скупой ответ.

— Так ты видишь будущее? — с интересом спросил Виктор. — Хотя это уже другой вопрос. Спрашивай теперь ты.

В его голосе почти ничего не изменилось. Будто бы он был и рад подобному исходу. В его словах я даже услышала намек на азарт, словно… он радовался? Почему он умолк? Почему не стал спрашивать дальше? Как если бы мы были парой ребятишек, что играют салочки, и сейчас была моя очередь водить.

Но это был шанс, который, может, и сам того не ведая, подарил мне мой муж. И я не собиралась от него отказываться.

— Язык, которому ты меня обучил, — начала я, внимательно наблюдая за реакцией Виктора. Но ни единый мускул на его лице не дрогнул. Мой муж сидел с такой же восковой маской, как и я, и лишь то, как он медленно отложил в сторону перо, выдавало его волнение. Либо же мне просто хотелось верить, что он волнуется. — Господин Фарнир… Я узнала, откуда он родом, ведь мы никогда не спрашивали. Так вот…

— Он из Сорога? — перебил меня Виктор.

Я только неуверенно кивнула.

Барон Гросс тяжело выдохнул, но не как преступник, которого поймали на лжи, а как человек, который испытал огромное облегчение.

Эта его реакция была для меня столь неожиданной, столь невероятной, что я даже не поверила своим глазам. Я только что уличила его во лжи, ведь тогда, в прошлом году, он буквально каялся мне, рассказывал об обрывках воспоминаний, о своем происхождении.

— Это не сорогский, — ответил Виктор.

— А тогда язык какого это королевства? — спросила я.

— Очень далекого… — смутно ответил мой супруг. — Но нет, я не из Сорога. Господин Фарнир прав.

— Ты не помнишь, откуда ты? Совсем? — с надеждой спросила я.

Взгляд моего мужа на секунду стал тверже стали, а глаза потемнели, превратившись в два бездонных мрачных колодца, отчего все во мне буквально замерло.

— Помню, — ответил Виктор и в этот момент его взгляд подобрел. — Хорошо помню. Так получается, ты видишь будущее, правильно?

— Нет, — мотнула я головой. — Я его помню.

На мгновение в шатре воцарилась тишина.

— Так, — Виктор хлопнул ладонями по коленям, отчего я вздрогнула. — Мне нужно вино. Знаю, не лучший способ, но… ты будешь?

Он как-то весь засуетился. Вскочил с табурета, прошел в ту часть шатра, где стояли горшочки с тушеным мясом, жаровня для чайника, питьевая вода в котелке… Там же был и кувшин