Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова

спросила она. — Пока узел снова начнёт жрать людей? Пока меня снова обвинят?

Рейнар подошёл так близко, что она почувствовала его тепло. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этих серых глазах было то, что он не умел прятать: страх потерять.

— Я хочу, чтобы ты жила, — сказал он тихо. — Понимаешь? Жила.

— Я не могу… — он сглотнул, — я не могу защитить тебя от всего. Но я могу… дать тебе время.

Элина хотела ответить что-то колкое, чтобы не сорваться. Но вместо этого она вдруг подняла руку и коснулась своего запястья — там, где проступила линия печати.

— Они уже держат меня, — сказала она почти шепотом. — Я теперь у них на нитке.

Рейнар посмотрел на её руку. Его пальцы на секунду сжались, будто ему хотелось стереть этот знак.

— Это ещё не конец, — сказал он глухо. — Но это предупреждение.

Рада громко шмыгнула носом, заставляя их обоих чуть отстраниться.

— Я… суп? — спросила девчонка растерянно, будто цеплялась за единственное понятное слово в этом мире печатей и угроз.

Элина резко выдохнула — и в этом выдохе было решение.

— Суп, — сказала она. — И чай.

— Рада, принеси кружки. Чистые. — И… — она взглянула на Рейнара, — капитан тоже будет пить. Чтобы не падать с ног.

Рейнар хотел возразить, но Элина уже повернулась к кухне. Ей нужно было что-то простое, реальное, человеческое. Горячий котелок. Нарезанный лук. Горсть трав.

Она работала быстро. Как всегда, когда голова кипела: руки спасали.

Пока вода закипала, Элина заметила, что огонь в печи держится ровно. Дом, как ни странно, был тише после ухода магистра. Будто ему тоже не нравилось чужое вмешательство. И в этой тишине было что-то… почти союзное.

Награда: канцелярия не забрала её сейчас. Дом не взбесился. Огонь держался.

Цена: печать на запястье. Запечатанный второй этаж. Запрет ночёвок. И три дня до Мортена.

Суп получился простой, но пах настоящей едой. Рада поставила на стол кружки, ломти хлеба, вытерла стойку так, будто могла стереть с неё все печати мира.

Рейнар сел — тяжело, будто ему запрещено отдыхать. Элина поставила перед ним кружку с чаем.

— Пей, — сказала она.

— Ты мне не командир, — буркнул он привычно.

— Я хозяйка, — так же привычно ответила Элина. — А хозяин кормит тех, кто держит дверь.

Рейнар фыркнул, но взял кружку.

На секунду их пальцы коснулись — и Элина почувствовала, как тепло от его руки проходит по её коже и гасит дрожь. Она тут же отдёрнула ладонь, раздражённая на себя за то, что вообще это заметила.

Рада улыбнулась — тихо, украдкой, будто увидела что-то хорошее.

— Не смотри так, — строго сказала Элина девчонке.

Рада тут же сделала серьёзное лицо, но улыбка всё равно сидела в уголках губ.

Они ели молча несколько минут. Потом Рейнар поставил кружку и сказал тихо:

— Если ты увидишь что-то… странное — не отвечай. Поняла?

— Магистр не просто так сказал про отражения.

Элина кивнула, хотя внутри уже неприятно холодело.

— Поняла.

Она поднялась, чтобы убрать посуду, и на секунду задержалась у стойки. Там, в глубине, висело старое зеркало — мутное, с пятнами, в деревянной раме. Она раньше почти не смотрела в него: слишком много чужого в её лице.

Сейчас зеркало будто тянуло взгляд.

Элина заставила себя отвернуться. Нельзя смотреть долго. Нельзя отвечать.

Она взяла тряпку, протёрла стол, и всё равно — краем глаза увидела движение в зеркале.

Не своё.

Лицо в отражении было её — те же тёмные волосы, те же синяки под глазами. Но взгляд… взгляд был другим. Тяжёлым. Знающим. И губы в отражении шевельнулись, хотя Элина молчала.

— Верни… — прошептало отражение беззвучно.

Элина замерла. Сердце ухнуло вниз.

В зеркале лицо наклонилось чуть ближе, словно хотело выйти из стекла, и на секунду Элина увидела на своей шее — в отражении — тонкую тёмную полосу, как след от копоти на горле. Ту самую, о которой говорила Грета.

— Верни мой дом, — беззвучно произнесли губы в зеркале.

Свеча на столе дрогнула и стала темнеть.

Элина резко отступила, спиной упершись в стойку.

Рейнар поднялся мгновенно.

— Что? — коротко спросил он.

Элина не могла ответить. Потому что отражение улыбнулось — не ей. Оно улыбнулось дому.

И в стекле, прямо за чужим лицом, мелькнуло движение — как тень между столами.

Дом снова проснулся.

Глава 7. Ярмарочный день и запах чужой вины

— Что? — коротко спросил Рейнар, уже поднявшись, как пружина.

Элина не ответила сразу. Она смотрела не на него — на зеркало, где чужая улыбка всё ещё держалась на её лице, как маска. Свеча темнела, тень между столами шевелилась лениво, будто пробовала пол и воздух на вкус.

«Не смотреть долго. Не отвечать», — всплыло, как приказ. Голос магистра звучал в памяти сухо и безжалостно.

Элина сглотнула и сделала то единственное, что умела: превратила страх в действие.

Она шагнула к зеркалу резко, не давая себе ни секунды на сомнение, и сорвала с крючка полотенце. Накрыла стекло, как накрывают кипящую кастрюлю — быстро, плотно, без церемоний.

— Не смотри, — сказала она Раде, даже не оборачиваясь. — И не подходи.

Рада пискнула что-то вроде «да», и это «да» было почти плачем.

Рейнар оказался рядом в два шага. Его рука легла на стойку — тяжёлая, уверенная, как будто он мог удержать не только стол, но и весь дом.

— Это… оно? — спросил он тихо.

Элина почувствовала, как по коже прошёл холод — от слова «оно». Дом будто довольно шевельнулся.

— Отражение, — выдавила она. — Чужое. Оно… хотело, чтобы я вернула дом.

Рейнар не спросил «кому». Не спросил «как». Он просто посмотрел на полотенце на зеркале так, будто хотел ударить по нему мечом.

— Печать канцелярии держит этажи, но не держит язык узла, — произнёс он глухо, словно сам себе. — Значит, он всё ещё…

— Голоден, — закончила Элина, и от этого слова у неё даже челюсть свело — как от горькой настойки.

Она потянулась к миске с солью и, не думая о «магии», провела тонкую линию по краю стойки — вокруг того места, где висело зеркало. Потом сверху, на полотенце, положила деревянную ложку крест-накрест, как в