Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова

аптеке кладут шпатель на банку: «не трогать».

Дом скрипнул недовольно, но тень между столами отступила — всего на полшага, однако это было достаточно, чтобы свеча перестала темнеть и снова стала обычной, желтоватой.

Элина выдохнула.

Награда — крошечная: она победила секунду паники.

Цена — большая: теперь она точно знала, что дом способен подсовывать ей чужое лицо.

Рейнар смотрел на неё так, будто хотел сказать: «я предупреждал». Но вместо этого он сказал другое:

— У тебя три дня до Грейна.

И на слово «Грейн» дом тоже будто прислушался — тайна ему нравилась.

Элина сжала пальцы.

— Я знаю.

— Тогда думай, — резко сказал Рейнар. — Ночёвки запрещены. Канцелярия наблюдает. Ты не можешь устроить тут… балаган.

— Я могу устроить жизнь, — отрезала Элина. — И деньги. И… — она посмотрела на печь, где огонь держался, — порядок.

Рейнар открыл рот — и закрыл. В его взгляде мелькнуло то самое: раздражение и… уважение к упрямству, которое не ломается.

— Ты понимаешь, что на шум придут волки? — спросил он тихо.

— Пусть, — сказала Элина. — Я научусь ставить капканы.

Рейнар фыркнул, но не улыбнулся.

— У тебя нет капканов.

— У меня есть соль, травы и голова, — сказала она и подняла подбородок. — И руки, которые умеют мыть пол до скрипа.

Рада, всё ещё бледная, вдруг шепнула:

— Я… я помою. И чашки. И… — она посмотрела на полотенце на зеркале, — я туда не гляну.

Элина на секунду смягчилась.

— Умница. Чайник ставь. И готовь кружки — чистые. Все.

— Зачем все? — растерялась Рада.

Элина посмотрела на Рейнара.

— Ярмарка, — сказала она.

— Элина, — голос Рейнара стал опасно спокойным. — Ты…

— Я не собираюсь нарушать запрет ночёвок, — перебила она, заранее угадав, куда он ударит.

— Я устрою ярмарочный день. На тракте. Снаружи. Днём. Лечебные напитки, сытная кухня. И отдых — не ночёвка. Час-два перед дорогой. «Комнаты без страха» — до заката. Ни минуты после.

Рейнар смотрел на неё долго. Потом резко отвёл взгляд к окну — туда, где тракт был пуст, но всегда мог наполниться людьми.

— Лисса узнает, — сказал он глухо.

— Пусть узнает, — ответила Элина. — У меня нет роскоши нравиться всем.

Рейнар шагнул ближе и сказал так тихо, что Рада не слышала:

— Если всё сорвётся, я не смогу тебя вытащить из рук канцелярии.

Элина ответила не тише:

— Тогда не дай сорваться.

И это было не просьбой. Это было признанием: она уже держится на его «не дай», как на последней перекладине.

Рейнар стиснул челюсть.

— Я буду рядом, — сказал он наконец. — Но если ты полезешь в дом с печатями… — он не договорил.

— Я поняла, капитан, — сухо сказала Элина. — Иди патрулируй. А я буду варить.

Утро они прожили в бешеном темпе, как перед открытием смены в аптеке после праздников.

Рада таскала воду, мыла кружки в кипятке так тщательно, будто с них можно смыть слухи. Элина нарезала лук, раскладывала травы, варила два котла сразу: один — густой суп на луке и крупе, второй — чайный настой с мятой и горькой корой для тех, кого «ломает дорога». Она вывесила на крыльце табличку угольком на доске:

«Горячее. Чистое. Лечебное. Днём.»

Слово «днём» она обвела дважды.

Потом добавила ниже:

«Ночёвок нет. До заката.»

Чтобы никто не мог сказать, что она нарушает запрет.

Дом скрипнул — будто обиделся на «ночёвок нет». Но печь держала огонь, и это было важнее обид.

Рада принесла из сарая два стола и лавки, поставила их у дороги. Элина расстелила чистую ткань — настолько чистую, насколько возможно — и выставила кружки в ряд.

— Как в трактире у города, — восхищённо шепнула Рада.

— Как в месте, где людям не противно, — поправила Элина. — И где они платят.

Первые гости пришли не сразу. Сначала шли взгляды.

Проезжие возчики замедлялись, смотрели на вывеску «Чёрный Очаг», на чистые столы, на дымок от котла… и ехали дальше, не решаясь.

Элина стояла прямо, не улыбаясь слишком широко, чтобы не выглядело «зазывалой», и не хмурясь, чтобы не выглядело «проклятой». Это была отдельная наука — лицо, которым продают доверие.

Потом остановился первый.

Мужчина средних лет, с усталыми глазами и грязью по колено, слез с телеги и подошёл, принюхался.

— Это… суп? — спросил он недоверчиво.

— Суп, — спокойно сказала Элина. — Горячий. И чай.

Если горло дерёт — у меня есть настой. Не чудо, но поможет.

Мужчина посмотрел на её руки — чистые, без крови и грязи, и на Раду, которая стояла чуть в стороне, как охранник маленького порядка.

— Сколько?

Элина назвала цену так, чтобы было честно и чтобы хоть что-то осталось.

Мужчина бросил на стол монету. Настоящую. Тяжёлую.

Элина подала ему миску.

Он съел первую ложку — и лицо у него изменилось. Не от восторга. От облегчения.

— Тёплое, — сказал он просто.

И это было лучше любых похвал.

Потом подошёл второй. Третий.

К полудню возле столов образовалась очередь. Сначала робкая — по одному, чтобы можно было отступить. Потом плотнее. Люди начали говорить друг с другом:

— Чисто.

— Не воняет. — Чай горький, но отпускает. — Девка не кусается.

Элина слушала краем уха и работала: наливала, раздавала, следила, чтобы никто не лез в дом. Рада бегала с кружками, вытирала столы, подбрасывала дрова.

Награда пришла быстро и даже чуть смешно: в мешочке у Элины зазвенели монеты. Не гора, но уже не пустота.

Цена тоже пришла: вместе с людьми пришли слова.

— Это та самая?

— Та, у которой пропадали? — А почему теперь не пропадают? — Может, потому что канцелярия рядом…

Элина сглатывала каждое «может» и не позволяла себе отвечать. Любое оправдание — корм для слуха. Слух любит, когда его гладят словами.

Она лечила делом.

Пожилой женщине, у которой тряслись руки и болела спина, дала чай с мятой и тёплую кружку в ладони — чтобы согреться и успокоиться. Парню с порезанной ладонью промыла рану, перевязала и заставила повторять, как держать чисто.

— Вот так. И не суй в грязь. — Она говорила ровно, без «ой-ой», как говорила бы в аптеке.

— Ты, выходит, правда умеешь, — пробормотал парень, глядя на бинт.

— Я умею жить, —