Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова

не выпускать без моего слова.

Его голос резал воздух так, что у Элины сразу прошёл по спине холодок: вот он — настоящий Рейнар. Не тот, что ставил кружку на стол и пил горький чай, а тот, от которого люди перестают спорить.

Ворота открыли. Лошадь влетела во двор, где пахло мокрой соломой, железом и дымом. Рейнар спрыгнул первым, снял Элину с седла так легко, будто она весила меньше плаща.

— Идёшь, — коротко сказал он.

— Я и так иду, — бросила Элина, но голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Он повёл её через двор, мимо коновязи и бочек с водой, к низкому каменному зданию. Внутри было тепло — не уютно, но практично: печь, скамьи, стол, на стене — карты тракта и отметки, где «случались инциденты».

Рейнар толкнул дверь в маленькую комнату, где пахло бумагой и дымом. Поставил Элину на ноги и закрыл за ними.

Тишина здесь была другой. Не домашней — служебной. В такой тишине легко сказать правду и невозможно спрятаться за шумом.

— Сядь, — приказал он.

Элина села на лавку, почувствовав, как ноги дрожат только сейчас — когда уже не надо держать равновесие.

Рейнар снял плащ, повесил его на крюк, остался в тёмной рубахе с ремнями. Выглядел усталым. И злым. И… слишком живым, чтобы быть просто «капитаном».

Он обошёл стол, положил на него небольшой свёрток — её поясной мешочек, который, оказывается, он успел подхватить на ярмарке.

— Это твоё, — сказал он. — Не хватало ещё, чтобы ты осталась без монет и начала делать глупости.

— Я и так делаю глупости, — сухо ответила Элина, но пальцы сами потянулись к мешочку, проверяя, на месте ли он.

Монеты звякнули. Этот звук был почти успокаивающим. Почти.

Рейнар сел напротив — не близко, но и не далеко. Взгляд его был прямой, как лезвие.

— Теперь говори, — сказал он.

Элина приподняла брови.

— О чём именно? О том, что я «ведьма», как кричит Лисса? Или о том, что мне подбросили морозник? Или о том, почему ты увёз меня вместо тюрьмы?

Рейнар не улыбнулся.

— О тебе, — ответил он тихо. — И о том, что ты знаешь.

Ты говоришь так, будто видела такие узлы раньше. Будто знаешь, чем они питаются. Будто умеешь лечить не только порезы, но и… дом.

Элина почувствовала, как на запястье, под рукавом, кольнуло. Линия печати канцелярии напоминала о себе, как нитка на пальце.

— Я не видела узлы раньше, — сказала она медленно. — Я видела людей.

Люди тоже бывают… голодными. От страха, от боли, от одиночества. И если кормить это — становится хуже.

Рейнар наклонился вперёд.

— Не уходи в умные слова, Элина.

Ты сказала «капельница». Ты сказала «инструкция». Ты говорила так, как в деревне не говорят.

Элина опустила взгляд на свои руки. Пальцы были в мелких царапинах, ногти снова потемнели от трав и земли — всё, что она успела «сделать собой» за эти дни, было хрупким, как тонкая бумага.

Сказать ему правду — значит рискнуть всем. Он может посчитать это бредом. Он может посчитать это колдовством. Он может посчитать это угрозой — и сдать её канцелярии, чтобы не отвечать за «неизвестное».

Не сказать — значит остаться одной. А одной она уже была. И это едва не убило её.

Элина подняла взгляд.

— Меня звали Марина, — тихо сказала она. — Там, раньше.

Рейнар не моргнул. Только пальцы на столе слегка напряглись.

— «Там» — это где?

Элина замялась. Слова «другой мир» застряли в горле, как слишком большая таблетка.

— Далеко, — выдавила она. — В месте, где лекарства делают иначе. Где… — она заставила себя говорить проще, — где люди привыкли лечить руками и знаниями, а не печатями.

Рейнар смотрел на неё так, будто пытался увидеть в её лице ложь. Его взгляд был тяжелый, внимательный. Он не торопился.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты… не отсюда? — произнёс он наконец.

Элина почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Я хочу, чтобы ты поверил, что я не ведьма, — сказала она. — И что я не убивала людей.

Я очнулась в этом доме — и он уже был таким. Долги уже были. Слухи уже были. И кто-то уже пользовался этим.

Рейнар выдохнул сквозь зубы. В нём зашевелилось раздражение — не к ней, к самой возможности, что всё это правда.

— И ты думаешь, я могу это принять? — спросил он тихо. — Вот так?

— А я думаю, что у тебя нет роскоши не принимать, — ответила Элина резко. — Потому что если меня заберут, дом останется. И Грейн придёт. И исчезновения продолжатся.

Ты сам это знаешь.

Рейнар резко поднялся, прошёлся по комнате, как зверь по клетке. Потом остановился у полки и достал оттуда толстую книгу в тёмной коже.

Книга выглядела старой. Листья — жёлтые, края потёртые. На корешке было вытиснено:«Аптечная книга»— без имени автора, будто её знали и так.

— Это принадлежало твоему Хагену Ротту, — сказал Рейнар, не оборачиваясь. — Я изъял её из таверны ещё до того, как тебя там нашли. Тогда… — он замолчал, будто слово «тогда» было болезненным, — тогда было другое расследование.

Канцелярия всё забрала. Но эту книгу они сочли «неопасной». Смешно.

Элина почувствовала, как у неё учащается дыхание.

— Покажи, — попросила она, и это слово прозвучало слишком живо, как у человека, которому дают инструмент.

Рейнар поставил книгу на стол и открыл. Страницы были исписаны аккуратным, строгим почерком — не женским. Похоже, Хаген действительно был человеком, который любил порядок.

Там были рецепты, пропорции, пометки о травах. И между ними — тонкие записи на полях, сделанные другим почерком. Более нервным. Более женским.

Элина наклонилась ближе.

На полях, рядом с рецептом «горького отвара», было написано:

«Имя — ключ. Клятва — замок. Очаг слушает только того, кто назван.»

Элина почувствовала, как у неё сжимается горло.

— Вот, — тихо сказала она. — Вот оно.

Рейнар нахмурился.

— Что «оно»?

— Проклятие завязано на имя и клятву, — ответила Элина, и в голосе прозвучала профессиональная уверенность, которую она уже давно не позволяла себе. — Это как… — она запнулась, подбирая слова, — как болезнь, которая держится на привычке организма. Если сломать привычку резко — будет шок. Если заменить постепенно — шанс выжить.

Рейнар