Мажор и заноза. Нам нельзя - Ника Княжина

– А мне похер. Пересаживайся, – бросает с ленцой в голосе.

Яна поднимается с места, принимая поражение. Опять она отступает под натиском Тормасовых. Как и я. Как и, кажется, любой в этой аудитории. Да у этих братьев просто аура такая. Особенно у Ярослава. У него… тёмная душа.

Кто хочет спорить с теми, кто может тебя в грязь втоптать одним только взглядом? Вот именно. Никто не посмеет.

Бормоча проклятия, Яна с грохотом собирает вещи. В этот момент к нашему столу подходит Коля Сидоров, вечно ухмыляющийся и довольный жизнью сокурсник. За эти несколько дней я уже заметила, что он в нашей группе выполняет роль балагура и шутника.

– О, Яр, а это что за перестановки? – он скалится, глядя на меня. – Новенькая теперь с тобой, что ли?

Воздух застывает. Яна замирает на полпути к Тихону. Вся группа затихает, прислушиваясь к нашему разговору.

Ярослав медленно поднимает на Сидорова взгляд. На его лице, как обычно, нечитаемая, каменная маска. Только в глазах тлеет та самая опасная искра, от которой у меня всё внутри переворачивается.

– Моя, – отчеканивает он тихо, и слово повисает в тишине.

У меня в ушах звенит. «Моя». Вот так просто он взял и заявил какие-то права на меня. Ни с того, ни с сего. Будто мы с ним парочка какая-то. Щёки вспыхивают румянцем, и я подрываюсь с места.

– Я не… – голос срывается. – Я не твоя! Заткнись, Тормасов!

Ярослав медленно, как хищник, поворачивает ко мне голову. Его взгляд скользит по моему пылающему лицу, по дрожащим рукам.

– Нет? – он шепчет так тихо, что слышу только я. Наклоняется ближе, всего лишь лёгкое движение ко мне, но мне приходится приложить усилия, чтобы не отшатнуться. – А чья же? Тот, чей запах в твоей постели… разве он не имеет прав?

Вся кровь отливает от лица. Гнев сменяется леденящим ужасом. Он говорит о том, чего никто не должен знать. Никому никогда не расскажу о том, что было этой ночью. Это ведь… безумие.

– Тот, чьи вещи ты носишь, – он едва слышно проводит пальцем по рукаву моей блузки, напоминая о том, что я была в его рубашке, – и чьи вещи забирает у тебя… это тоже, хочешь сказать, ничего не значит?

Ноги подкашиваются, и я грузно опускаюсь на стул. Не могу выдержать его наглого, мрачного взгляда. Собственнического. Будто я действительно стала его игрушкой, а он моим хозяином.

И, кажется, я всё прочнее попадаю в эту ловушку. Нет выхода. Это какая-то болезненная, ненормальная связь, из которой не выбраться.

Сидоров, поняв, что наткнулся на что-то серьёзное, неуверенно хмыкает и отходит. Ярослав разваливается на стуле. Его рука уверенно ложится на спинку моего стула. Он меня не трогает, но этого достаточно, чтобы я ощущала его присутствие. Как вчера в кровати.

Я практически перестаю дышать. Всё тело напрягается до предела. Я чувствую рядом его запах, который кружит голову. Чистый, острый, мужской, тот самый, что въелся в мою подушку, в мою кожу, в мою жизнь. Он заполняет всё пространство между нами.

Опускаю глаза в свой конспект, но ничего не вижу. Буквы пляшут. Вся моя энергия уходит на то, чтобы не дрожать. Чтобы делать вид, что всё нормально.

Он наклоняется ко мне. Его губы у самого моего уха. Дыхание обжигает кожу.

– Расслабься, Тенёчек, – шепчет Яр. – Ты вся деревянная. Словно на эшафот привели.

Я вздрагиваю. Все мои реакции он считывает, будто видит меня насквозь. И я знаю. Он видит. Чувствует. Наслаждается. Подавляет меня.

И ставки вырастают. Это уже не просто вражда между нашими семьями. Это ведь что-то другое. Он хочет, чтобы я ненавидела его. Сам ведь сказал. Хочет, чтобы я исчезла, и сам не отпускает.

Что это за игра в противоречия? Игра, в которой все правила читаются задом наперёд.

– Что ты хочешь? – выдавливаю я, впиваясь ногтями в ладони.

– Сидеть с одногруппницей разве противозаконно? – он говорит громче, для посторонних ушей, с насмешкой. И снова шепчет: – Хочу смотреть, как ты краснеешь. Хочу слушать, как ты дышишь. Хочу знать, помнишь ли ты, как пахнет моя кожа. Потому что я помню твою.

Все мои внутренности сжимаются в тугой узел. Это пытка. Преподаватель уже что-то вещает о маркетинговых фишках, а мой мир сузился до одной точки. До жара его тела рядом.

Его палец на спинке стула медленно, почти