(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

Как мне разорваться между материнским и сестринским долгом? Как выбрать между спасением дочери и спасением сестры?

Я падаю на кровать, обнимаю подушку и сворачиваюсь в комочек — маленький, жалкий, беззащитный. Внутри всё кричит, разрывается на части. Хочется выть от бессилия, но я лишь сильнее прижимаю подушку к груди, словно это может заглушить боль.

— Алексис... — шепчу я в темноту, и имя дочери обжигает губы. — Прости меня, девочка. Прости, что я до сих пор не смогла тебя найти.

Слёзы текут по щекам, капают на наволочку, оставляя тёмные разводы. Я не вытираю их. Пусть. Здесь, в этой комнате, в этом доме, полном врагов, я могу позволить себе быть слабой хотя бы ночью. Хотя бы наедине с собой.

Нужно продумать план. Нужно успеть везде. Если выехать завтра на рассвете, успеть в клуб, потом на встречу, потом в таверну... Но как быть с Герминой? Адриан сможет продержаться без меня один день? Два? А если Джодэк что-то заподозрит?

Мысли путаются, тяжелеют, теряют очертания. Глаза слипаются сами собой, и я проваливаюсь в темноту, даже не заметив момента перехода.

Лабиринты. Бесконечные, каменные, холодные лабиринты.

Я бегу. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят огнём, но я не останавливаюсь. Не могу.

Впереди мелькает маленькая фигурка. Светлое платьице, золотистые локоны, развивающиеся на бегу.

— Алексис! — кричу я, но голос тонет в каменном эхо, не долетая до неё. — Алексис, постой! Мама здесь!

Она не слышит. Бежит дальше, всё дальше, и я ускоряюсь, спотыкаюсь, падаю, разбиваю колени в кровь, но вскакиваю и снова бегу. Лестницы сменяются новыми лабиринтами, коридоры петляют, множатся, уводят в никуда.

Я почти нагоняю её. Почти. Протягиваю руку — и вдруг из темноты вырастает огромная, неясная фигура. Чёрный силуэт, закрывающий весь проход. Я не вижу лица, только чувствую исходящую от него угрозу.

Он преграждает мне путь к дочери.

— Не отдам! — кричу я, и внутри вспыхивает дикая, первобытная ярость. — Буду биться до последнего!

Я не думаю. Не размышляю. Я превращаюсь в зверя, в бешеную кошку, защищающую детёныша. Вооружившись собственными пальцами — ногтями, зубами, всем, что есть, — я набрасываюсь на обидчика.

Удар. Хрип. Чужая плоть под моими руками. Я царапаю, бью, не разбирая, не видя, только чувствуя одно: он не пройдёт. Он не заберёт её.

Глава 16. Ягодный запах

За окном гремят раскаты грома, и проливной дождь барабанит по стёклам, словно тысячи маленьких барабанщиков.

«Дождь смывает слёзы и горечь по усопшим», — думаю я, находясь в состоянии, близком к бреду.

В палате госпиталя я один. Все из-за моего происхождения и капитанского звания — соседи по палате не положены, уединение обязательно. Одиночество и неконтролируемый приём опиоидных средств, призванных заглушить боль, лишь усугубляют моё состояние.

Будь это рана от оружия, было бы проще. Но раны, нанесённые магией, заживают дольше, а болят сильнее обычных. Рваная рана на боку — это терпимо. Меня не пугает боль, я привык к ней. Но полуослепшие глаза... Мысль о том, что я могу больше никогда не увидеть её лица, терзает сильнее любой магической раны.

Дверь в палату приоткрывается, и луч яркого света на мгновение прорезает темноту ночи.

Возможно, это кто-то из лекарей. Но тогда почему они не подходят ко мне? Я пытаюсь сфокусировать затуманенное опиатами зрение, но могу различить лишь размытый силуэт.

— Кто вы, мадам, и что вам нужно? — стараюсь говорить чётко, насколько это возможно в моём состоянии. Голос звучит хрипло, чуждо.

Силуэт нессы, словно призрак, освещаемый тусклым светом небольшой лампады в углу, движется ко мне. Плавно. Робко. Словно боится спугнуть.

— Я узнала о твоём ранении и приехала, — сообщает женский голос с плохо скрываемым волнением.

Сердце пропускает удар.

Какой же он знакомый. Какой родной...

Девушка подходит ближе и осторожно присаживается на край кровати. Тонкий, сладкий, ягодный запах достигает моего обоняния, и я узнаю его из тысячи. Так пахнет только она.

Оцилина. Моя милая, моя нежная, моя любимая.

Она всё-таки нашла в себе силы приехать. Зная, как она ненавидит больничный запах, как не переносит вида крови. Она здесь. Ради меня.

Несмотря на то, что я не могу видеть её лица — только очень размытые очертания, — я резким движением обнимаю её, притягивая к себе, почти падая на неё.

Бок простреливает острой болью, рана словно вспыхивает огнём, но чувства, льющиеся из меня, гораздо сильнее любой физической боли. Она пытается сопротивляться, напрягается в моих руках, но я не отпускаю.

— Пожалуйста, — шепчу я, уткнувшись в основание её тоненькой шеи, вдыхая этот пьянящий аромат. — Не сопротивляйся. Не шевелись. Просто побудь со мной.

Чувствую, как её пульс бьётся под моими губами — часто, испуганно, отчаянно.

— Я молил богов, чтобы ты простила меня, — слова вырываются сами, горячие, болезненные, искренние. — За те слова, что я сказал при расставании. За то, что усомнился в тебе. Прости меня, пожалуйста.

Она замирает. А потом я чувствую на своём виске тёплые капли.

Слёзы.

— Не плачь, милая, — я отстраняюсь ровно настолько, чтобы взять её лицо в свои ладони. Оно такое маленькое, такое хрупкое в моих руках. Я не вижу черт, только размытое пятно, но это не важно. Я знаю каждую линию её лица наизусть. — Ты не должна плакать из-за меня. Я не стою твоих слёз.

Я начинаю покрывать её лицо поцелуями — лоб, брови, веки, щёки, стирая губами солёную влагу. Целую каждый дюйм, до которого могу дотянуться, и чувствую, как её дыхание сбивается, становится прерывистым.

Мои губы находят её губы. Сначала поцелуй нежный, почти невесомый. Я просто касаюсь, дарю тепло, прошу прощения. Она напряжена, я слышу слабый протест, но с каждой секундой углубляю поцелуй, и любимая тает в моих руках.

Она сдаётся. Отдаёт себя всю нахлынувшей страсти, забывая о боли, о госпитале, о том, что нас разделяло. Упорно игнорируя боль в боку, я начинаю осторожно расшнуровывать её корсаж. Пальцы дрожат — то ли от слабости, то ли от желания.

— Стой! — она отстраняется, тяжело дыша. — Ты ранен. Мы в госпитале.

— Да, милая, — я вновь притягиваю её к себе, находя её губы. — И я лучше умру под тобой, чем от этой проклятой раны.

Она всхлипывает — то ли от смеха, то ли от слёз, — но больше не сопротивляется.

А дальше — ласки. Жадные, отчаянные, какие только возможны в моём состоянии. Мои руки блуждают по её телу. Я глажу её спину, плечи, бёдра, и с каждым прикосновением чувствую, как