Пиратки - Пенелопа Дуглас

нужно, – это что–то сказать. Какую–нибудь тупую, гребаную колкость, которая подошла бы, если бы я просто произнёс её уверенно.

Но нет. Мозг отключается, как обычно, когда дело касается его.

Его тень.

Я растворяюсь рядом с ним.

Оказывается, спустя год он всё ещё лучше.

Фэрроу становится рядом со мной.

– Это был твой брат?

Я спрыгиваю с беговой дорожки.

– Забудь.

Я уже собираюсь уйти, но он хватает меня за руку.

– Ты что, чёрт возьми, сбросил его звонок?

Я отмахиваюсь от него, но он вцепляется мне в затылок, и я рычу, когда он прижимает меня к полу. Он опускается мне на спину, вдавливая в мат. Я стискиваю зубы, тяжело дыша.

– Он произнёс последнее слово? – кричит на меня Фэрроу.

Я переворачиваюсь, хватаю его за голову и пытаюсь зафиксировать её под мышкой, но он перекидывается через мои плечи и обхватывает рукой мою шею.

– Так? – рычит он, пока все прекращают тренировку, чтобы наблюдать за нами.

Выворачиваясь, я поднимаюсь, и он тоже, но я прижимаю его к мату, прежде чем у него появляется шанс встать на ноги. Я забираюсь ему на спину, рыча ему в ухо.

– Отвали. Последнее слово будет за нами… когда мы выиграем.

– А она? – допытывается он. – Ты и на неё зол?

К чёрту. Я слезаю с него и встаю. Он следует за мной, отряхивая невидимую пыль с груди.

Подойдя к стойке со штангой, он достаёт сигарету и прикуривает.

– Ты и на неё злишься, – указывает Фэрроу. – Почему?

Я просто смотрю на него, тяжело дыша. Я не злюсь на неё, кроме того, что она отвлекающий фактор, который мне сейчас не нужен. Она занимает внимание команды.

Фэрроу приближается ко мне.

– Он любит её?

– Конечно, любит, – говорю я сквозь зубы. – Она его семья.

– Он хочет её? – спрашивает он так, будто объясняет мне очевидное.

Они все знают, что Дилан не связана кровным родством ни с Кейдом, ни со мной. Мы семья только юридически.

– Она хочет его? – спрашивает он дальше.

Я щурюсь.

Он подходит ближе, хватает меня за затылок и притягивает к себе.

– Мы увидим его на игре, – говорит он. – Ты выиграешь, проживёшь самый охрененный год в своей жизни, а потом уедешь в Чикагский университет и навсегда оставишь его и его круг влияния позади.

– Чёрт возьми, да.

– Но сейчас она у нас, – указывает он. – Она может быть первой.

– Мне плевать на неё…

– Потому что, если мы победим их на поле, – продолжает он, – а он всё равно сможет вернуться домой и иметь её на побегушках, ты всё ещё будешь чувствовать, что что–то выиграл?

Я смотрю на него, но мой взгляд недостаточно убедителен.

– О, Господи Иисусе. – Он слегка отстраняется, глаза сверкают от осознания. – Не могу поверить, что действительно угадал. – У него хватает такта говорить тихо. – Она – причина разлада между тобой и Кейдом. Она причина всего этого.

Нет. Мои проблемы с Кейдом – не вина Дилан.

Она никогда не была мне интересна, кроме как в качестве друга.

Мне никогда не было больно, когда она хотела быть с ним, а не со мной.

– Блять, – бормочу я.

Фэрроу сжимает мой затылок.

– Она тоже должна заплатить, – говорит он мне. – Твоё веселье… начинается сейчас.

Глава 5. Дилан

Яблоко действительно упало недалеко от яблони. Я не только позволила себе мерзкие высказывания в адрес незнакомых людей в классе, но и до сих пор не чувствую себя виноватой.

Это странно. Я поняла, что поступила неправильно, как только это сказала, и знала почему. Но даже сейчас, несколько часов спустя, когда я иду на обед, меня не одолевает чувство вины.

Я совсем как мой отец.

Я всегда понимала, что у него были проблемы в школе. Он потратил годы не только на то, чтобы заставить себя ненавидеть мою мать, но и активно – и несправедливо – вымещать это на ней. Жестокое обращение с ней, как он говорил, ощущалось лучше, чем лицом к лицу встретить всё, что причиняло ему боль. Его прошлое, его родители, его отсутствие надежды на будущее, его зависть к чужому счастью…

И его страх, что она слишком хороша для него.

Страх.

Мы всегда делаем что–либо либо из любви, либо из страха, и я определённо сказала те вещи сегодня утром не из любви.

Я не хочу быть такой, каким был мой отец в молодости. Озлобленной.

Я останавливаюсь у своего шкафчика, поднимаю тетрадь и две выданные мне книги – экземпляр «Кокни Рэдс» и учебник по экономике, – но как только открываю стальную дверцу, наружу высыпается целый рой мелких бумажек. Я смотрю, как они опускаются на плитку у моих ног. Клочки разорванной линованной школьной бумаги с неровным, словно у серийного убийцы, почерком.

Я, не глядя, засовываю свои вещи на полку и приседаю, поднимая с пола одну записку и разворачивая её.

«Повесить Пиратку!» – гласит она.

Я тихонько смеюсь. Поднимаю следующую и разворачиваю. Студенты, наверное, просунули их через вентиляционную решётку.

«Мы придём за тобой сегодня ночью.»

Точка в конце вместо восклицательного знака действительно подчёркивает окончательность утверждения. Это факт, а не угроза. Мне следует бояться. Может, позже и буду.

Бросая записки, я поднимаю следующую. И ещё одну.

«Ты никогда не покинешь Уэстон.»

«Богатая сука.»

«Бунтари – навсегда.»

«Шлюха.»

Я роняю одну за другой, качая головой, и зажимаю следующую между пальцами, раскрывая ее.

«Я задавлю тебя своей машиной.»

Моё лицо слегка меняется. Ладно, это было… конкретно.

Я переворачиваю записку, чтобы посмотреть, есть ли на ней имя, но никто не подписывал свои творения. Я понимаю, что они просто пытаются меня напугать, но это было странно.

Медленно поднимаю ещё одну записку.

«Мне понравилось наблюдать за тобой сегодня утром.»

Я щурюсь.

Изучаю слова, пока пульс учащается, и читаю снова. Наблюдать за тобой сегодня утром…

Вспоминая, чем я занималась в кровати, когда зазвонил телефон, что я делала, когда Хантер сидел прямо там, я чувствую, как что–то ползёт по позвоночнику.

Даже если Хантер понял, что я делала под одеялом, он не стал бы писать эту записку.

Но это похоже на мужской почерк.