Телохранитель для мажорки - Татьяна Катаева

идеальные. И сиськи, и ореолы. Но даже этого мне показалось мало. Я вёл взгляд ниже. Плоский живот, пупок, и... Матерь божья. Я смотрю, как кожа Марьяны становится гусиной, в крапочку. Мои пальцы нервно дёргаются, потому что хотят коснуться этой кожи. Но больше всего они хотят трогать её между ног, именно там, куда я сейчас смотрю.

— Ты почему кричала? — наконец-то я отрываю взгляд от идеального лобка и с трудом возвращаю к глазам Марьяны.

— Просто... — голос её дрожит, и она неверно кусает губы, — Просто вода холодная. Я не ожидала...

Мои глаза то и дело хотят снова опуститься вниз и исследовать её тело. Хотя бы смотреть... Хотя бы...

— А ещё тут паук, можешь убрать?

Она поднимает руку вверх и показывает куда-то в сторону, но я лишь замечаю, как колышется её грудь от такого лёгкого движения. Нет, это пытка, и её надо прекращать. Резко дёргаюсь вперёд, смахиваю маленького паука, и всё равно попадаю под воду, которая льётся из бочки. Вот же неэкономная. Вряд ли она знает, каким образом вода попадает в бочку. Думает, наверное, что из крана, как у неё дома. Вот только я сам вёдрами её туда таскал.

— Не используй много воды, а то мне не хватит, — резко к ней поворачиваюсь и замираю. Наши лица слишком близко... Опасно...

Её губы открываются и она хочет что-то сказать, но не успевает. Я кладу свою руку ей на бедро и врываюсь в её рот кровожадным поцелуем.

Кажется, я сошёл с ума!

Глава 22. Артём

Её губы были ближе, чем воздух, которым я дышал. И в какой-то момент я просто перестал сопротивляться. Вырвал у неё дыхание так жадно, будто без него уже не смог бы выжить.

Поцелуй взорвался во мне сразу — не мягкий, не осторожный. Настоящий, рваный, голодный. Я впивался в её губы так, словно хотел наказать и себя, и её.

Она замерла на миг, но потом… откликнулась. Чуть приоткрыла рот, и я ощутил её вкус — сладкий, свежий, дико пьянящий.

Вода стекала по её волосам, по лицу, капала на наши губы, смешиваясь с поцелуем. Я жадно ловил каждую каплю.

Мои руки сами нашли её талию. Горячая кожа под пальцами свела меня с ума. Я сжал её сильнее, подтянул ближе, так что наши тела соприкоснулись всем. Сквозь холодные струи воды её тепло било в меня, будто ток.

Я скользнул ладонью ниже, по её бёдрам — гладким, влажным, таким податливым. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — вцепилась пальцами мне в плечи. Я слышал её дыхание, частое, сбивчивое, и это дыхание било прямо в уши громче любой пули.

— Чёрт… — сорвалось с моих губ, когда я прервал поцелуй, чтобы втянуть воздух. Но глаза её держали меня крепче любых оков.

Я снова наклонился, прикусил её нижнюю губу, и она тихо простонала. Этот звук ударил ниже пояса. Я не выдержал и провёл ладонью выше, к её груди. Она такая упругая, идеальная. Сосок уже твёрдый, подрагивает под моими пальцами.

Я потерял голову. Поглаживал её грудь, живот, срывался обратно к губам. Вода шумела, но мне казалось, что я слышу только её сердце и своё — они колотились в унисон.

В голове не осталось ничего: ни приказов, ни логики, ни страха перед генералом. Только она. Голая, мокрая, в моих руках.

«Сейчас. Сегодня. Моя», — билось внутри.

Я спустил ладонь ещё ниже, до её бедра, почти коснулся там, где нельзя. Марьяна резко выдохнула и прижалась ко мне сильнее.

И именно в этот момент меня переклинило.

Стоп.

Я застыл, ладонь всё ещё на её бедре. Грудь её вздымалась от дыхания, губы припухли, глаза сияли каким-то диким огнём. Она ждала. Она хотела, чтобы я продолжил.

А я вдруг понял — если сейчас сорвусь, пути назад не будет.

— Левшина… — выдавил я хриплым голосом, убирая руку. — Так нельзя.

Слова давались с трудом, будто я вырывал их из себя клещами. Но я должен был это сказать.

Я шагнул назад, выдохнул, запрокинул голову под холодную воду, пытаясь сбить жар. Сердце гремело в груди так, что, казалось, его слышно на всю округу.

Она молчала. Только смотрела. А в её взгляде было всё: обида, злость, желание, растерянность.

Я отвернулся. Потому что если бы посмотрел дольше — снова бы сорвался.

— Жду тебя на кухне. Будем ужинать, — выдохнул я и почти трусливо сбежал в дом, лишь бы не сорваться окончательно.

Меня трясло от желания. Член упирался в мокрые штаны так, что я готов был рвать ткань руками. Злость и похоть переплелись в одно, и я понимал — ещё миг, и я бы реально переступил ту черту, за которую нельзя.

Влетел в комнату, сорвал мокрые штаны, натянул спортивные шорты и футболку. Всё делал на автопилоте, лишь бы хоть как-то сбить напряжение. Но не помогало. Внутри всё кипело. На кухне сразу бросился к умывальнику, где вода разлетелась лужами. Полотенцем быстро вытер пол, стол, даже стены — лишь бы отвлечься. Вдох, выдох. Всё под контролем.

Макароны сварились, тушёнка с яйцами дымилась на сковородке. Я насыпал в тарелки, поставил их на стол. Сел. Заставил себя спокойно сидеть и ждать. Но спокойно не вышло. Я нервно постукивал пальцами по столу, смотрел на дверь, слушал каждый шорох. И когда дверь всё-таки открылась — у меня чуть сердце не вылетело из груди.

Марьяна вошла.

В шёлковом халате.

Тонкая ткань мягко облегала её фигуру, скользила по телу, подчёркивала изгибы. А ещё — развивалась при каждом её шаге, приоткрывая ноги. Чёрт, эти ноги… Они сводили с ума и в джинсах, а сейчас...

Она прошла медленно, слишком медленно, будто нарочно. Волосы ещё влажные, блестят. Губы прикушены. Взгляд… Господи, этот взгляд. Жадный, голодный, дерзкий. Она смотрела так, будто могла сожрать меня прямо здесь, за этим столом.

Я сгорал.

И, клянусь, я точно видел, что она это понимает.

Она села напротив. Нога к ноге. Лёгкое движение — и халат чуть разъехался, открыв бёдро. Я сглотнул. Молча. Она заметила. И едва заметно улыбнулась краешком губ.

Мы сидели и ели. Вернее — делали вид, что ели. Макароны остывали, тушёнка теряла запах. Но ни я, ни она к еде так и не притронулись.

Мы сдирали друг друга глазами. Медленно. Нагло.

Я представлял, как этот халат срываю с неё рывком, как пальцы скользят по её коже, как её волосы намокают снова — но уже от