Тот, кто хотел меня уничтожить - Юлия Смирнова

Вассилис быстро подошёл ко мне, резко обнял, дёрнув так, что я почти упала на него.

— Как хорошо, — простонала я, намертво прижатая к его телу.

— Почему ты всё-таки решила остаться со мной, Этна? С какой стати давать мне шанс, которого, мягко говоря, я не слишком заслуживаю?

— Я тебя ревновала к «Артэмису-Тэмису»… видела, какими глазами ты смотришь на свои изобретения и как говоришь о них, — пробубнила я ему в грудь.

— И что?

— На днях я увидела, как ты смотришь на меня и говоришь со мной. В этом гораздо больше любви и теплоты, и… я поняла, что я тебе дороже всего. У тебя меняется голос, меняется всё лицо. Это было очень неожиданное открытие.

— Так просто? Ты простила меня за голос и лицо? — удивился Такуди, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ты настоящий греческий фрик… чудак, — засмеялась я. — Не за голос и лицо, а за чувства, которые в них отразились. На самом деле, я так сильно люблю тебя, что тоже стала мыслить, как…

— Как греческая чудачка… фричка? — засмеялся Такуди. — Не знаю, есть ли такое слово.

— Стала мыслить, как ты. Ты и твои проекты представляются мне настолько важными, что я не колеблясь отдала бы за тебя свою жизнь, если бы стоял выбор. Ты гораздо ценнее меня. Или каких-то там обид…

— Ты совсем сдурела? — рассердился Такуди. — Никто никого не любил так, как я люблю тебя. Хотя я уверен, это чувствуют все влюблённые, но… по-серьёзному — я не смог бы жить без тебя, Этна. Давай ты прекратишь нести чушь? Знаешь, мама сильно сдала после смерти отца, её не стало меньше чем через два года — инсульт. Она будто готовилась к собственной смерти и меня к ней готовила, часто плакала, просила прощения: сынуль, прости, но не могу без любимого, очень хочу к нему... Когда её не стало — я сильно злился на неё; но теперь понимаю. Случись с тобой что-то — я не смогу дышать, не то, что работать. Будем считать, я не слышал этого бреда. Давай лучше о деле, я кое-что узнал: завтра можно прийти в районный ЗАГС до трёх и подать заявление. Я бы не тянул.

Тут Вассилис мечтательно заулыбался. Он стал улыбаться непривычно часто; улыбка потрясающе преображала его не самое приветливое, часто даже угрюмое лицо, и я в восторге прошептала:

— Васечка… так люблю твою улыбку.

— Этночка… я всё в тебе люблю, — Вассилис схватил меня в объятия, горячо и ненасытно приник к губам, не обращая внимание на моё полыхающее от смущения лицо: вокруг было полно народа, но его ладони легли на мои горящие щеки, не позволяя отодвинуться.

— Ты совсем с ума сошёл… у всех на виду, — я стыдливо пыталась увернуться от преследующих меня губ. — Сейчас подскочат репортёры «Дэйли Бруин» — и наши фото разместят завтра в университетской газете на первой полосе в разделе сплетен нашего академгородка, тебе это надо?

— Да и хрен бы с ними. Не всё у всех на виду… просто скромно поцеловал, — Вассилис взял меня за руку и повлёк за собой. — А для остального, которое нескромное, — пойдем уже домой.