Мама, я женюсь! Или уговорим невесту позже - Рина Сивая

— И что делать?

— Есть два варианта, — сказал Стоунхарт. — Либо идем пешком, но до заката никуда не успеваем.

Это мне решительно не понравилось.

— А второй?

— Даем лошади нормально отдохнуть, ночуем здесь, у леса, а завтра продолжаем путь.

— В лесу? — переспросила я.

— У леса, — поправил он. — Не так драматично.

— Не хочу.

— Я заметил. Но уверяю тебя: в лесной ночевке нет ничего страшного, особенно если рядом с тобой обученный боевик.

Последнюю часть фразы я благоразумно проигнорировала.

— Дело не в страхе, — сразу предупредила я. — Просто это – задержка.

— А хромая лошадь, по-твоему, не задержка?

Я раздраженно выдохнула.

— Может, она еще разойдется.

— Может, — согласился Арчи тем тоном, которым люди обычно говорят «может, и небо завтра упадет». — Но проверять это верхом на ней я не собираюсь.

Он снова попытался провести кобылу вперед. Та сделала три шага и так жалобно всхрапнула, что даже мне стало ясно: никакого «разойдется» сегодня уже не будет.

Я поджала губы.

Ненавижу, когда обстоятельства побеждают упрямство!

— Ладно, — сказала я сквозь зубы.

— Как приятно слышать разум в твоем голосе.

— Не радуйся. Это не разум. Это безысходность.

Арчи улыбнулся: широко и нагло, совсем как обычно.

— Не бойся, Оливка, — сказал он, стягивая с седла мешок и оглядываясь на темнеющий лес. — Со мной не пропадешь.

Глава 12. Признательная

Глава 12. Признательная

Арчибальд Стоунхарт

Оливка, конечно, не боялась. Посмотрела на меня как на полного идиота, отобрала мешок и смело потопала вперед, искать подходящую для ночлега полянку.

Мы с лошадью тащились следом и, кажется, оба при этом чувствовали себя одинаково паршиво. Но если у скакуна все ограничивалось проблемами с ногой, то у меня дела обстояли куда хуже. И дело даже не в дурацком похмелье, которое никак не хотело проходить.

Проблема была в мыслях другого рода:

Мне начинала нравиться Оливка. Не в смысле как девушка, а… как моя девушка. Не фиктивная, а вполне себе настоящая.

Нет, постельный интерес у меня к ней тоже имелся, я же не слепой. И не монах. И вообще живой, здоровый мужчина с хорошим вкусом.

Но дело было уже не только в этом – вот в чем беда.

Оливка мне нравилась не как милая дорожная неприятность на день-два, после которой останутся приятные воспоминания, синяк и, возможно, желание повторить. Нет. Она нравилась мне как вполне себе задел на будущее. Серьезный. Опасный. Совершенно неуместный и оттого особенно привлекательный.

Потому что она была… удивительная (для некроманта, конечно).

Фыркала. Ворчала. Смотрела так, будто вот-вот проклянет. Но когда доходило до дела, не пряталась за чужие спины и не делала вид, что это ее не касается. Закатала рукава – и пошла в бой.

Чего стоили те скелеты на кладбище? Я, между прочим, до сих пор не был уверен, что обычная студентка-некромантка вообще должна уметь такое вытворять. А трактир? Этих пьяных шкафов она раскидала по залу так, будто не жизнь им портила, а пыль с мебели сдувала.

Определенно, мама будет в восторге.

Хотя нет. Мама увидит Оливку и решит, что я наконец перестал быть безнадежным.

А сам я… сам я, кажется, уже понял, что мне ужасно нравится эту строптивую некромантку приручать.

Вернее, делать вид, что приручаю. Потому что на самом деле Оливка была из тех, кого не приручишь – разве что убедишь добровольно не кусаться слишком часто.

И все равно занятие казалось мне многообещающим.

— Нашла! — донеслось впереди.

Я очнулся от своих удивительно невоенных размышлений и увидел, как моя потенциально будущая семейная катастрофа стояла на краю небольшой поляны и призывно махала мешком.

Место и правда оказалось удачным: трава пониже, земля посуше, лес под боком, но не вплотную, а до дороги ровно столько, чтобы не слушать ее всю ночь. Красота. Даже костер было где развести.

— Отлично, — сказал я и подвел кобылу к ближайшему дереву. — Ты занимайся своим некромантским уютом, а я – жизненно важными вещами.

— Это какими? — подозрительно осведомилась Оливка, уже опуская мешок на землю.

— Огонь. Еда. Способ не умереть от холода и твоего характера.

— Мой характер идет бесплатным приложением к твоим безумным идеям.

— А вот это, между прочим, особенно щедро с твоей стороны.

Она фыркнула, но спорить не стала. Достала спальник, расстелила его так деловито, будто это было делом королевской важности, но мне все равно понравилось. Никаких лишних ахов, без «ой, как неудобно», без жеманства или кокетства. Надо устроиться – устроилась. Надо ночевать в лесу – будет ночевать в лесу, даже если всю дорогу ворчала.

Я тем временем собрал сухих веток, призвал магию и развел костер. Получилось не с первого раза – в сумерках все почему-то всегда чуть сырее, чем хотелось бы, – но в конце концов огонь занялся, и на поляну лег тот уютный живой свет, который сразу делал любую дурную ситуацию немного терпимее.

Ужин у нас был скромный: сушеное мясо, хлеб и сыр, предусмотрительно прихваченные из трактира. Пир, достойный моей фиктивной супруги и ее подозрительно серьезных талантов.

Мы уселись по разные стороны костра. Лошадь, обиженно вздыхая, щипала траву неподалеку.

Оливка жевала молча. Я тоже молчал секунд тридцать.

Потом решил, что так дело не пойдет. Мы же должны узнать друг друга получше! Раз уж я решил, что мы вместе надолго.

Но разговор, конечно, не клеился. На все мои фразы Оливка отвечала односложно и будто бы нехотя, а на вопросы и вовсе реагировала, совершенно не желая узнаваться получше.

Только я не расстраивался. Беседа – это, как и аппетит, штука наживная. Главное – начать.

— У меня большая семья, — сообщил я, решив быть первым, кто распахнет свою душу навстречу нашему будущему счастью.

Оливка оторвала взгляд от бутерброда и посмотрела на меня. Не без подозрения, стоило признать.

— Поздравляю.

— Спасибо. Это было непросто.

Она закатила глаза, но слушать не перестала. Хороший знак.

— Отец у меня военный. Грозный, прямолинейный и страшно уверенный, что мир можно привести в порядок силой характера и пары хорошо поставленных приказов. Мама считает, что это очаровательно, но недостаточно. Поэтому порядок у нас дома обычно устанавливает она.

На губах Оливки мелькнуло что-то очень похожее на улыбку.

— Я уже начинаю ее уважать.

—