Измена. 40 лет – ума нет - Анна Гром

Сергей стоял на пороге с букетом садовых роз, без упаковки, а то, что они садовые это я почему-то сразу поняла. На импортные не похожи, да и у Галки похожие растут, может, она с ним и поделилась черенками, а может и он с ней. Стебли только были аккуратно завёрнуты в крафт-бумагу, чтобы не уколоться. В другой руке у Сергея был здоровенный пакет, из которого верхом торчала пачка куриных ножек.

– Ой, – только и сказала я и тут же закашлялась. – Я ж тебя заражу!

– А я не боюсь, – с мальчишеской самоуверенностью и неизменной солнечной Сергей шагнул в квартиру и закрыл за собой дверь.

Я с замиранием сердца наблюдала, как Сергей разгружает пакет: на столе оказались пачка куриных ножек, картошка, лук, вермишель, хлеб, масло, какие-то ароматные булочки из пекарни, фрукты…

– Где тут у вас кастрюли, дамы? – он по-хозяйски распахнул нижний шкафчик и сразу же попал, куда надо. Пятилитровая кастрюля мгновенно наполнилась водой и встала на плиту. – А ты, Надежда, приляг. Вот тебе апельсин.

Он положил передо мной фрукт, который ловко очистил прямо руками. Я даже залюбовалась, как ловко он его разделал, сильный какой. Ручищи какие… Он куриные окорочка вынул из пачки, о боги, ПОМЫЛ без напоминаний, что всё надо мыть, ножом ловко кожу снял, чтобы лишнего жира не было в бульоне. Это мне всё снится, у меня бред от температуры, такого не бывает.

– Ты будешь кружить возле меня, пока я не сломаюсь окончательно под гнётом обстоятельств и буду вынуждена продать помещение? Не слишком ли замороченный план для нескольких десятков квадратов в центре Москвы? – бахнула я, чтобы сразу всё прояснить. Всё это, конечно, очень приятно, но я не привыкла обольщаться.

Сергей вздохнул, отложил нож, повернулся ко мне.

Он так взглянул на меня, что даже в таком состоянии у меня сердце забилось быстрее, а щёки вспыхнули ещё жарче. У меня и так навскидку уже под тридцать девять температура, а сейчас я вот-вот вспыхну или испарюсь, ведь мы на девяносто процентов состоим из воды.

– Надь. Не все такие, как твой бывший козёл. Ты бросаешься сразу в бой, будто тебя обидеть хотят. Я тебе просто суп приехал сварить.

Меня его лучистые морщинки вокруг глаз, когда он улыбался, восхищали, вызывали трепет. Забытое ощущение юной влюблённости… Надо же, а я думала, что забыла, каково это.

– Почему? – не унималась я.

– Потому что ты мне нравишься, Надежда. Мой компас земной. Ты мне нравишься, и я хочу увидеть тебя здоровой, расслабленной, отдохнувшей и улыбающейся. И вовсе не планирую воспользоваться твоим положением, сесть тебе на шею или во что бы то ни стало забрать твой бизнес.

Подытожил он, улыбнулся и, отвернувшись, снова взялся за курицу, напевая что-то себе под нос. Ему, вероятно, тоже непросто далось это признание. Если всё это действительно правда, можно только представить, каково ему было снова дать себе шанс влюбиться после смерти любимой жены. Это я от Меньщикова считай что освободилась, и кроме раздражения и желания поскорее решить с этим существом мужского пола все насущные финансовые вопросы, у меня к нему ничего не осталось. Измена всё, что могло было быть у меня к нему хорошего, спалила дотла. Заставила раскрыть глаза на то, как я с ним живу. У Сергея история была совсем другой.

«Нравишься».

А эта его прямолинейность, она подкупала.

Он правда сварил мне шикарный, наваристый куриный суп, дождался со мной врача, купил лекарств и уехал.

И ничего не попросил взамен.

Глава 22

Наутро мне стало гораздо лучше, хотя лёгкая слабость всё ещё цеплялась за тело, напоминая о болезни. Голова перестала раскалываться, но мысли всё ещё текли вязко, словно патока. Я собралась было наведаться в салон, чувствуя себя достаточно крепкой для короткого визита, но неожиданно, словно вихрь, приехал Артём и повёз меня в суд. Его лицо было хмурым, брови сердито сведены. По пути очень ругался, что я не сказала ему, что заболела. В его голосе сквозила не только досада, но и неприкрытая тревога, что тронуло меня до глубины души. Потом, после суда мы заехали к нотариусу, чтобы сделать на Тёмку доверенность. Он решил, что будет представлять в суде мои интересы.

– А я думала, тебе нельзя, ты ж студент!

– Уголовку мне без статуса нельзя вести, а дела в мировом суде вполне.

Надо же, как вырос мой мальчишка! Настоящий мужчина, готовый защищать. Его тяга к справедливости – к самой справедливой сфере деятельности – всегда удивляла меня.

Мы никогда не говорили на эту тему по душам. Тёмка ещё лет в тринадцать, с какой-то детской, но непоколебимой уверенностью, решил, что будет адвокатом или юристом, а в перспективе судьёй. Может, он с ранних лет в семье Меньщиковых видел столько несправедливости, что решил наводить её профессионально, став тем самым щитом, которого мне так не хватало? И так не хватает многим?

– Я в тебя верю, дерзай, – что мне ещё оставалось, как не верить в своего ребёнка?

– Мам, а ты не в курсе, почему Алиска мне вдруг написывать начала? «Привет», там, «Как дела»? – вдруг спросил Артём, когда мы остановились на светофоре.

Конечно, Алиска с сыном не собачились, но и очень нежной дружбы я между ними не наблюдала. Алиска в присутствие Артёма обычно как-то притихала, переставала выпендриваться, ныть и кукожиться, чуть что не по её. Мне всегда казалось, что она так держит лицо перед не слишком близким родственником, тем более, пацаном, который, в отличие от её папаши и частенько меня, не поддавался на уловки. Ольга Михайловна тоже на людях умела быть божьим одуванчиком, с приторной улыбкой и фальшивой добротой, а вот как никто не видит – дерьмом бросаться, в прямом и переносном смыслах. С яблочками от такой яблони лучше держать ухо востро.

– Не знаю, Тёмк. Ничего такого вроде бы… – Да я работала всё время, что бы я могла заметить? – Ну ты будь осторожнее, в любом случае.

– Может, по учёбе что, она ж поступает в этом году?

– Да, ЕГЭ сдала кое-как, собирается в ВУЗ на юридический тоже.

– Ну, надо будет что-то конкретное – спросит, – решил Артёмка и видно, что бросил об этом думать.

Нравилось мне, как он легко переключался между задачами. Молодость, она такая. И я была когда-то такой.