Одна на двоих, или Отпускной переполох - Алиша Михайлова

— Док, — он отпил глоток и посмотрел на меня поверх бокала. — Практичная женщина не улыбается, глядя на меня, она вызывает охрану.

Я молча взяла с тарелки виноградинку и кинула в него. Он поймал. Не глядя. И съел. Вот же наглый рыжий чёрт.

— Это капитуляция? — он поднял бровь.

— Это предупреждение.

Мы заказали горячее, что-то местное, с морепродуктами и сливочным соусом, и какое-то время просто ели, перебрасываясь шутками. Он подкалывал меня за то, что я орала на вираже («ты так кричала, что крабы до сих пор в шоке»), я парировала тем, что он мухлевал с пеной («это было оружие массового поражения, Рей, ты чуть не сбил медитатора»). Смеялись. Много. Легко. Так, как будто за дюнами не темнел сад, в котором… Стоп. Запретила. Не думать.

Постепенно разговор сам собой сменил русло. Не знаю, как это вышло. Может, вино. Или три луны. Или то, как он смотрел на меня, без обычной ухмылки, спокойно, изучающе, будто правда хотел понять.

— Расскажи про свои татуировки, — попросила я, отставляя бокал. — Я уже поняла, что они реагируют на адреналин, но ты говорил, у каждой есть значение.

Он опустил взгляд на предплечье, где прямо сейчас, в полумраке, едва заметно мерцали фиолетовые спирали.

— Эта созвездие с моей родной планеты, — он провёл пальцем по запястью. — Ну, не с Проксимы, откуда мы с Алексом. С Центавра-3. Там прошло наше детство. Отец служил, мать работала в лаборатории. Мы мотались между базами.

— А эта? — я кивнула на витиеватый узор, расходившийся от локтя к плечу, линии, напоминавшие то ли звёздную карту, то ли потоки ветра.

Рей хмыкнул и повернул руку, позволяя мне рассмотреть лучше.

— Это потому что в детстве я мечтал летать. Не на кораблях, а сам, как в этих твоих романах, чтобы крылья, чешуя и никаких правил.

— И поэтому ты стал пилотом?

— Погоди, — Рей прищурился. — Я не говорил тебе, что я пилот. Ты что, навела справки? Или у тебя там браслет с функцией «всё про этого наглого рыжего»?

— Браслет с функцией «интим-гид Проксимы». Он мне ещё в первый день выдал твою биометрию, три вредных привычки и род занятий.

— Обалдеть, — он хмыкнул. — И ты всё равно согласилась на ужин?

— Я же говорила, халявные морепродукты, против них даже биометрия бессильна.

Он рассмеялся и покачал головой:

— Ладно. Справедливо. Мой браслет, кстати, тоже про тебя кое-что шепнул. Ещё на пляже, когда я намазывал тебе спину. Сказал: «У самки пульс сто двадцать восемь, зрачки расширены, дыхание глубокое. Можешь продолжать».

Я подавилась вином. Буквально. Закашлялась так, что пришлось стучать себя по груди.

— Што-о-о⁈

— Ага, — он откинулся на спинку стула и ухмыльнулся. — Так что мы квиты. Твой браслет сдал меня, мой тебя.

— Мой пульс⁈ Он тебе цифры называл⁈

— И не только цифры. Он ещё добавил: С вероятностью девяносто девять процентов, если ты сейчас положишь руку ей на поясницу, через три дня она будет сидеть с тобой в беседке и кидаться виноградом. Я тогда не поверил, а зря.

— Врёшь, — сказала я. — Твой браслет такого не говорил.

— Говорил, — он и глазом не моргнул.

— Врёшь и не краснеешь.

— Ага, зато ты покраснела.

Я хотела возразить, но вместо этого рассмеялась. Честно, от души. И он тоже. А когда смех стих, я вдруг поймала себя на том, что просто смотрю на него. На его руки, покрытые картой его жизни, на усталую улыбку, на татуировки, которые уже не полыхали, а тихо мерцали в такт волнам.

— Ты так и не ответил, — сказала я.

— На что?

— На вопрос. Ты стал пилотом из-за той детской мечты? Летать самому, без корабля?

Он помолчал, глядя на море. Потом перевёл взгляд на меня.

— Да из-за неё.

Протянула руку и коснулась спирали на его запястье.

— А эта?

Уголок губ дёрнулся, кажется, он хотел отшутиться, но передумал, и сказал как есть.

— Символ поиска. Я ещё не знаю, что ищу, поэтому она не замкнута. Видишь? — он показал контур. — Она обрывается здесь, когда-нибудь замкнётся. Надеюсь.

Я смотрела на его руки и вдруг поняла, что вижу его по-другому. Не наглого рыжего парня с пляжа, который вылил на меня ведро и орёт на весь бар. А мальчишку, который мечтал летать и до сих пор не знает, что ищет.

— Надо же, — сказала я тихо. — Ты иногда бываешь серьёзным.

— Я всегда серьёзен, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Просто не показываю.

— Почему?

Он сделал глоток, медленный, будто тянул время, и поставил бокал на стол. Посмотрел на него, не на меня.

— Потому что роль серьёзного в нашей семье досталась Алексу. А я… ну, ты заметила, наверное. Ведро, гонки, микрофон… Мне проще, когда смеются. Даже если смеются надо мной.

— Рей…

— Да ладно, — он дёрнул уголком губ. — Я не жалуюсь, уже привык.

Из соседней беседки донёсся смех и сразу стих.

— Знаешь, — я чуть улыбнулась. — Смех продлевает жизнь, так что ты, получается, всех вокруг лечишь, без диплома и лицензии.

Он положил ладонь на стол, рядом с моей, слегка прикасаясь.

— Я только одного пациента хочу вылечить. Себя. Рядом с тобой.

Открыла рот, чтобы ответить что-нибудь лёгкое, в своём духе, про отпуск, рыжего болтуна и то, что все это несерьезно. Но не успела. Потому что он поднёс мою ладонь к губам и поцеловал. В центр. Медленно, не сводя с меня глаз.

Я ахренела.

Честно, по-врачебному, с отвисшей челюстью и полным параличом речевого аппарата. От Рея. От того самого Рея, который вылил на меня ведро коктейля, орёт на весь пляж, хватает, тянет, прижимает… Я ожидала нахрапа. Ждала, что он сейчас перегнётся через стол и вопьётся в губы, как в тех дурацких романах, где дракон наконец-то справился со стальными трусами.

А он поцеловал ладонь. И от этого простого, почти невесомого касания у меня внутри что-то перевернулось. Его губы задержались на моей коже на секунду дольше, чем требует вежливость, и я почувствовала, как горячо стало ладони. Как будто он вдохнул в неё весь воздух, что