Одна на двоих, или Отпускной переполох - Алиша Михайлова

— Ну что там? — не выдержала я. — Крабы есть или мне зря терять время?

— Знаешь, тут подозрительно чисто. Ни одной клешни. Но один краб… — он сделал паузу и положил ладонь себе на грудь. — Один точно есть. Наглый, рыжий, с пульсом под сто.

Я посмотрела на его ладонь, лежащую на груди, перевела взгляд на ухмылку и на татуировки, которые уже начинали светиться. Усмехнулась. Ну-ну. И как долго он репетировал эту речь? Всю дорогу от беседки до бунгало? В голове мелькнула мысль о мести. С таким крабом, только по-крабьи. Я выдернула лейку из держателя и навела на него.

— Ах так? Обнаружен буйный рыжий краб! Санитарная обработка по протоколу!

И включила воду. Прямо ему в грудь.

— ДОК! — заорал он, когда струя ледяной воды врезалась в солнечное сплетение. — Ты что творишь⁈ Вода ледяная!

— Ничего не знаю! — я водила лейкой вверх-вниз, поливая его с головы до пят. — Санитарные нормы! Обработка от крабов! Терпи, пациент!

Он отпрыгнул к стене, выставил перед собой ладони, но я не сбавляла напора. Вода разлеталась брызгами по стеклу, била по смуглым плечам, стекала ручьями по татуировкам, и те начинали светиться ярче, фиолетовым, золотым, как будто внутри него разгорался пожар.

— Я не краб! — заорал он сквозь смех. — Я редкий вид! Рыжий крикун обыкновенный! Занесён в Красную книгу Проксимы!

— Тем более! — я нажала рычаг посильнее. — Редкие виды подлежат обязательной дезинфекции! Стой смирно, или я вызову санитарную бригаду!

— Кого⁈ Крабов⁈

— Хуже! Главного инспектора по редким видам!

Он заржал так, что эхо заметалось по стеклянным стенам, и, всё ещё смеясь, схватил меня за руку и рванул на себя. Я ахнуть не успела, влетела в душевую кабину, впечаталась ладонями в его мокрую грудь, и лейка выпала из моих пальцев, затанцевала на шнуре, поливая нас обоих ледяной водой.

— Рей!

Рей уже тянулся к рычагу. Дёрнул, лейка отключилась, и вода пошла с потолка, тёплая, совсем не такая, как ледяные струи, которыми я его поливала.

— А теперь, — он обхватил моё лицо ладонями. — Санитарная обработка завершена, дальше без протокола.

И поцеловал меня. Жадно, глубоко, словно ждал этого весь вечер, или гонку, может все четыре дня. Его ладони всё ещё держали моё лицо, большие пальцы гладили скулы, а губы были горячими, мокрыми от воды, с привкусом соли и вина.

Его язык скользнул по моим губам, требуя впустить, и я впустила. Пальцы сами зарылись в его мокрые волосы, сжали на затылке, притягивая ближе. Рей выдохнул мне в рот и шагнул вперёд, вжимая меня спиной в прохладную стеклянную стену.

Вода сверху лилась тёплым дождём, заливала плечи, спину, и его руки уже спустились с моего лица на талию. Стекло обожгло спину холодом, а спереди прижимался Рей, горячий, мокрый, твёрдый. Я застонала, не успев прикусить губу.

— Тише, — прошептал он, отрываясь от губ, и скользнул губами по скуле, шее, к ключице. — Ты же сама сказала: терпи, пациент.

— Я сказала это про дезинфекцию!

— А это и есть дезинфекция. Расширенная программа. Очень редкий вид требует особого обращения.

Он потянул вниз бретельку моего купальника, сначала одну, потом вторую, и ткань послушно скользнула вниз, обнажая грудь.

— Эй! — я шлёпнула его по рукам. — Ты совсем берега попутал?

— Катя, — выдохнул он, и голос у него сел. — Я, конечно, знал, что ты красивая, но это… это уже перебор.

И, не спрашивая разрешения, припал губами к груди. Горячий язык мазнул по соску, широко, влажно, и я дёрнулась, вжимаясь затылком в стекло. Он обвёл сосок по кругу, медленно, дразняще, будто пробовал на вкус, и внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Пальцы на моей талии наряглись, удерживая на месте, а его губы сомкнулись вокруг соска и потянули, сильно, до искр из глаз.

Я хотела что-то сказать, про наглость, редкий вид и манеры, но слова застряли где-то в горле. Остался только его язык. Наглый. Мокрый. Закусила губу и уставилась в потолок душевой, пытаясь удержать остатки врачебного самообладания. Получалось откровенно хреново. Рей тихо хмыкнул, и я кожей почувствовала его ухмылку, он понял, что я поплыла.

— Обожаю… — прошептал он, отрываясь на секунду и переключаясь на вторую грудь. — Обожаю, когда ты перестаёшь спорить.

Скользнул губами ниже, грудь, живот, рёбра, каждая веснушка и капелька воды на коже. Опустился на корточки, сжал ладонями мои бёдра и потянул вниз плавки. Мокрые, они не хотели поддаваться, и он тихо выругался на своём языке.

— Подожди, — я перехватила ткань, сама стянула плавки, отбросила в угол и закинула ногу ему на плечо.

Получилось, кажется, не очень изящно, но мне было плевать.

А потом он перестал быть громким. Вообще. Весь его нахрап, все бесконечные подкаты и шуточки растворились в паре от горячей воды. Остался только Рей. Язык коснулся кожи, нежно, почти невесомо. Провёл дорожку по внутренней стороне бедра, выше, ещё выше, скользнул к самому краю и замер. Будто спрашивал: можно?

— Если ты сейчас спросишь, можно ли мне сделать куни, — выдохнула я. — Я тебя ударю. Ногой. По голове.

— Понял, — пробормотал он. — Без вопросов.

И прошелся языком по складочкам. Медленно. Широко. Так, что у меня подкосилась вторая нога, и я вцепилась в его волосы, чтобы не рухнуть. Он тихо застонал, сжал мои ягодицы, притягивая ближе, и вибрация прошла сквозь меня, от кончиков пальцев на ногах до макушки. Татуировки на его плечах вспыхнули снова, на этот раз золотом, и вся душевая залилась тёплым, пульсирующим светом, как будто мы оказались внутри звезды.

Его язык то скользил по клитору, дразня, обводя, едва касаясь, то снова прижимался, и мир за пределами этой душевой кабины переставал существовать. Я больше не могла молчать. С моих губ срывались обрывки каких-то слов, стонов, его имени. Бёдра двигались сами, навстречу его рту.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Катя, ты орёшь так, что крабы на берегу закладывают уши». Но мне было плевать. Абсолютно.

— Рей… — простонала я. — Если ты сейчас остановишься…

— Я только начал, — прошептал он, проводя языком, и от этого двойного ощущения, голос и движение, я чуть не кончила прямо в